Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Вечером репортер, в накидке с капюшоном, пришел на условленное место, нетерпеливо поглядывая на светящиеся стрелки ручных часов, показывавшие без пяти девять.

Лакей кошачьим шагом вышел из темных зарослей точно в назначенное время.

— Ну, что там поделывают, Франц?

— Она как раз прислуживает ему за ужином. Принимает блюдо у лакея и накладывает ему на тарелку лучшие куски мяса. Разрежет, подаст вилку, нож — не больно-то умело, — а потом сядет, подопрет рукой подбородок и смотрит, как граф с аппетитом кушают.

— С аппетитом?

— Ну да! Теперь его милость опять кушают с большим аппетитом.

— И чем запивают?

— Из охотничьего кабинета по приказанию его милости приносят золотые кубки. Графиня наливает ему красное вино из львицы.

— Из какой львицы?

— Мы так называем сосуд в виде сидящей львицы. Заместо крышки у нее — разинутая пасть, а вино течет из хвоста. В последний раз брали ее, когда к нам приезжал охотиться эрцгерцог Рудольф.

— Наливает, говоришь?

— Наливает, сударь, усердно наливает. Да больно высоко львицу держит, всю скатерть вином обрызгивает.

— Э, пустяки.

— А вот и не пустяки, сударь, ключница прямо из себя выходит, потому что ей наказано экономить, со слуг за это три шкуры дерут, а ей приходится два раза на дню скатерть менять. Пятна от бургундского никаким сальмиаком не выведешь. Такое это мадьярское вино дрянное. Пани Углиржова сон потеряла, потому как у нее столового белья все убывает и, может статься, еще с нее же взыщут.

— А что они делают после ужина?

— Идут в музыкальный салон, — зевнув, ответил лакей. — Его милость садятся на кушетку и закуривают цигару. Ох-хо, сударь, слугам не удается теперь лечь раньше полуночи, ни один не может вечером к своей крале…

— Сигару, говоришь?

— Да, да, сударь, цигару. Гаванскую цигару.

— А потом?

— А потом их милость графиня играет графу на цимбалах.

— И танцует?

— Как же танцевать, когда играет? Когда пальчиками-то барабанит наподобие града.

— Ну а дальше?

— Потом госпожа графиня свистит на тарагато.

— Как ты сказал?

— Говорит: «Подай мне тарагато». Я и подаю такой кларнет, а она кивает головой, мол, это и есть тарагато, и свистит для господина графа. Потом попросит дудочку и играет господину графу у самого уха.

— Что потом?

— Потом… сударь… а-а-х… Что-то мне спать хочется! Потом ничего не делается.

Из кармана репортера некая сумма перекочевала в руку лакея, прижатую, по обыкновению, к бедру с отведенной назад и ковшиком сложенной ладонью.

— Ну а…

— Потом ее светлость графиня играют для графа на пастушеском рожке. Навроде как рога, что у польских волов растут. Как госпожа графиня затрубит — во всем замке слыхать.

Репортер и лакей на минуту замолкли.

Они напряженно всматривались в чащу кустарника, поскольку им послышались поблизости чьи-то шаги. Оба внимательно вглядывались в окна замка на втором этаже, где поблескивали хрустальные люстры.

Шорох в кустах затих.

— Наверно, белка. Уснула на ветке да и упала, — промолвил репортер. — Продолжай, Франц.

— Под конец ее светлость играет для графа на нинере. Она привезла разных струментов цельный фургон: охотничьи рога, филеты… как их там — флейты, и березовые свистульки, наподобие тех, что наши мальчишки вырезают.

— Зачем они ей?

— Одна-то свистулька завсегда при ней. Она в нее на прислугу свистит. Мадьярская привычка, сударь! Так свистнет, что мороз по коже. Горничная уж тут как тут. Мы раньше-то не больно на время смотрели. Бывало, и графа заставляли подождать.

— Стало быть, теперь у вас в замке жизнь кипит. А, Франц?

— Сударь, видели бы вы… Все кверху дном. Умаемся за день-то. Молодой графине все не так. Нашенское-то не имеет никакой цены. У них там в Венгрии лакей, бывает, получит двадцать пять плетей три раза за утро. Зато завтрак у него сытный, еще и ветчины на закуску, и флеки[22] на обед. А нашей графине все невтерпеж. Все не по ней, все меняет. Одной мебели сколько мы поперетаскали с места на место! Сделаешь по ее приказу — сердится, хотела, дескать, иначе. Думаю расчет взять. И место уж присмотрел, у голландского посла в Вене. Вот у кого стряпают вкусно!

— Ну что ж, Франц… а-а-а… Это ты меня заразил… И все?

— Все, сударь, все рассказал, без утайки.

— Сделай одолжение, расскажи еще что-нибудь.

— Да нечего уж… Разве щепотка наберется… Даже трубки своей, сударь, не набьете…

— Далее супруги идут спать?

Франц задумался. Затем вдруг оживился.

— Пульку разыгрывают. Ее милость всегда верх берет. Выиграет монеты и опустит в копилку, в серебряную свинью. Чудная игра, у нас такой в заводе нет.

— А когда кончат играть?

— Когда кончат играть, то ее милость собственноручно готовит для господина графа ванну. Меряет воду термометром, купальные простыни встряхивает. Граф вот уже пять месяцев что ни день ванну принимает, утром и вечером. И не хочется ему, а принимает. Бычкова, что горничной у ей служит, в замочную скважину смотрела; говорит, графиня-то своими руками графа намыливает, купальной простыней вытирает — никогда, говорит, у господ такого не видывала. Потом еще поливает его из кувшина холодной водой, растирает все тело простыней. Уж растереться, думаю, он и сам бы мог — к чему графине-то…

В парке стало темно и совершенно тихо; казалось, было слышно, как притекает по корням сок к стволам столетних елей.

На темно-фиолетовом небе слезливо мигали тысячи звезд.

— Дождь будет, — промолвил Франц. — А у матери сено еще не заготовлено…

Репортер молчал. Он уже знал более чем достаточно.

— Он и молиться не любит! — встрепенулся вдруг Франц.

— Кто?

— Его милость господин граф.

— Почему?

— Откуда мне знать? Одним словом — не хочет. В прошлом году был в храме только раз, на праздник тела Христова. Чтобы в Либодржицах не судачили. Ее милость велели привезти из Венгрии крест огромный, до самого потолка. Из эбенового дерева сделан, и на нем Христос из бронзы — знаменитый скульптор, говорят, сработал для ее благочестивого отца. Не менее тонны весу, в отдельном вагоне прибыл. Двадцать человек несли: лакей, слуги-мальчишки, поденщики. Никак нам его было не втащить по лестнице, пришлось позвать каменщиков из Тврдиц. Они сняли медные перила и пробили дверь в малую столовую.

— А графиня много времени проводит в молитвах?

— Как только ее милость выкупает графа, подаст ему домашние туфли и отведет его, неодетого, только в одной сорочке, в спальню, сразу и молится. Сначала вместе они преклоняют колени у распятия. Там лампадка горит днем и ночью, а на скамеечке бархатные подушечки лежат. Господин граф должен полчаса молиться. Раз уснул он там, на коленях-то, на скамеечке. Графиня