Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Раскованно подается навстречу возбуждающему томлению тело молодой женщины, вновь и вновь с жадностью обретая то, в чем его обмануло графское супружеское ложе.

Конечно же, для постороннего глаза плотская любовь — нечто пакостное, грубое; для трепетных любовников, однако, в ней заключена пленительная нега, одухотворенная красота и сладчайшая тайна, которую они прячут, как драгоценность, и с улыбкой проносят ее через всю жизнь, до самой могилы.

Большего знать не дано. Всю полноту счастья любовников не выразить никакой алгебраической формулой.

Маленький зал кордегардии, где вот уже полвека не обитало ничто живое, где в воздухе лениво плавала пыль — та самая, что кружилась в эфире еще до сотворения мира, — зальчик этот стал местом, где неистово, вулканически сотворялась бесконечность, куда, точно бешеная стая псов, терзающих друг друга в приступе ненасытного каннибальского голода, блаженно падали тела.

Ясно теперь, зачем в темном углу, в коридоре, ведущем сюда, было поставлено массивное старинное кресло, чтобы любой человек, идущий в библиотеку, с шумом бы на него наткнулся?

Почему старый кованый замок тщательно проверялся, можно ли беззвучно повернуть в нем ключ?

Приходивший сюда во второй половине дня Жалоудек, склонившись над фолиантом, искоса поглядывал на Ченека и, видя его самодовольное, но как бы отрешенное лицо, со страхом и печалью думал о том, что ждет эту заблудшую душу. Жалоудек ведь происходил из семьи потомственных учителей — его дед, директор школы в Пасеках, и отец, директор школы в Скальной Льготе, неукоснительно придерживались одного житейского правила: довольствоваться тем, что имеешь, и избегать всего, что выходит за рамки, сохраняя разумную осмотрительность, выбирая во всех обстоятельствах золотую середину и памятуя пословицу: «Ешь не досыта, пей не до дна, проживешь до ста». Каждый из них и прожил, не зная спиртных напитков, табака и гнусных карт, до весьма почтенного возраста. Дед Северин — до девяноста лет, а отец — до восьмидесяти четырех.

Высоко нес голову Ченек Энгельберт! А не перерастет ли самонадеянность в гордыню? А гордыня — в чванливость? А та, в свою очередь, не уступит ли место ослеплению, когда мы тщимся удержать воду в горсти, судорожно сжимая пальцы? Но воздух сквозь щелки жадно высасывает освежающее питье.

Жидкий кристалл обращается в простую влагу, а та в конце концов испаряется, оставив пустоту. С отчаянием склонится над ней тот, в ком еще жива нестерпимая жажда любви.

Тогда оболочка, в которую заключен человек, лопается, и из нее непостижимым образом выходит наружу множество очень разных существ.

Вместо одного человека неожиданно возникает целая толпа его ипостасей, среди которых найдется и уморительный клоун, и несчастный, жалкий двойник, и грубый насильник, и кающийся грешник.

Безответно любящий человек раздвигает пределы вида homo sapiens.

В нем оживают болотные зародыши, воскресают из мертвых ящеры, трубят олени, вспархивают пьющие цветочный нектар трогательно-нежные колибри, рычат кровожадные хищники и оглашает лес бессильными рыданиями брошенный подругой павиан.

Перед самым праздником Трех Королей за ригой на господском дворе застрелился лакей по имени Ян Голань из Балашдармота — красавец, каких нечасто встретишь среди деревенских парней.

Ему было девятнадцать лет. Он был венгром по матери и словаком по отцу. Дознание установило, что беда приключилась по его собственной неосторожности: баловался за ригой драгунским пистолетом, который взял неизвестно где.

В последний раз его видели на лестнице, ведущей в кордегардию.

Последним, кто его видел, был младший лесничий Энгельберт.

Приятно провели Рождество в либодржицком замке гости, родные графа и, в несколько меньшем числе, родственники со стороны графини.

Ее милость, начиная с Рождества, ежедневно выезжала на конную прогулку в сопровождении тренера, Эриха фон Усляра.

В середине января на одной такой прогулке с ней произошел несчастный случай. Виною оказались густые заросли колючего кустарника, обступившие узкую тропу, что ведет по крутому склону к Кромнешинскому озеру.

Говорили, будто ее милость скакала, низко наклонившись к холке лошади, одолевавшей крутой подъем. Дескать, острый шип вонзился ей в лицо и провел кровавую борозду от глаза до уголочка рта.

Немедленно послали запряженную парой бричку за врачом в Тврдице.

Госпожа графиня не выходила из комнаты, а через неделю уехала в Вену к профессору Нимейеру, который грубо зашитую тврдицким лекарем рану залечил умелым косметическим способом.

Ее милость графиня Этель отправилась затем в сопровождении господина фон Усляра в Дюрренбург.

После ее отъезда меланхолическая тишина воцарилась в замке и парке, покрытом глубоким снегом.

Заслуживает, между прочим, внимания одна деталь, подмеченная репортером дня за два до отъезда графини и господина Усляра.

Всласть побродив по заснеженному заказнику и парку, он заглянул в конюшни и прошелся между двумя рядами денников, где стояло три верховых лошади и восемь — под упряжку.

«Ах, где те времена, — вздохнул репортер, — когда в либодржицких конюшнях стояло до двух дюжин чистокровных лошадей и полукровок, а среди них такие, как Фляш, потомок знаменитого вислоухого Мельбурна, выигравшего Большую Пардубицкую скачку в 1893 году, жеребец Дав и его отец Матчбокс, прославившие графскую конюшню на всю Европу?»

Некоторые денники пустовали. А из тех, что были заняты, тянулись к решеткам лошадиные морды в ожидании какого-нибудь лакомства.

«Бедолаги!» — пожалел их репортер, отщипывая кусочки от ломтя хлеба и поднося их к бархатным лошадиным губам.

Постепенно он дошел до противоположного выхода, откуда дорожка вела к флигелю для служащих замка, и остановился у закутка, где по стенам расположилось несколько полок, стоял железный рундук с попонами, стол и лавка.

На добела выскобленной столешнице лежал серебряный портсигар с выгравированными инициалами «ЭУ», кожаные перчатки, засаленная охотничья шляпа и хлыстик.

Репортер, оглянувшись на всякий случай, взял его со стола.

Костяная рукоять хлыстика в форме большого клюва была отделена серебряным колечком от короткой полой бамбуковой палочки, переходящей в жгут, сплетенный из тонких ремешков. Хлыстик кончался необычайно длинной овечьей хордой. По свежему обрезу на ремешках репортер догадался, что кончик жгута совсем недавно отсекли острым ножом и прикрепили к нему эту поразительно тонкую струну.

Натянув струну между пальцами, репортер провел по ней пальцем другой руки. Ощущение было такое, будто он прикоснулся к лезвию бритвы.

Потом он подошел к охапке соломы, лежавшей в углу и, стегнув по ней, молниеносно отсек торчащие из копешки стебли.

Соломенные обрезки рассыпались по кирпичному полу, словно горсть спичек.

Репортер положил хлыстик обратно, на то же самое место, откуда взял, хорошо помня, какой угол составлял он с краем стола, каков был изгиб жгута и на каком расстоянии лежал