Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Ах, горе горькое!

Неискушенный двадцатитрехлетний мужчина всю ночь не сомкнул глаз, думая свою трудную думу в поезде, который нес его через словацкие дубравы по Южной Моравии к Брно. Знал бы он — нет, он даже и отдаленно не мог предполагать, — как ничтожны были его муки, томление плоти и жажда любви в сравнении с сокрушительным ударом, что обрушился на бедную Этель!

Именно в тот день, когда Ченек был в Дюрренбурге, выяснилось, что она беременна.

Ах, горе горькое!

До той самой минуты, когда придворный врач Вегле подтвердил ее подозрения, молодая графиня еще уповала на чудо.

Совершенно неподготовленная своим воспитанием к материнству, тем более к такому раннему материнству, Этель была убеждена, что столкнулась с какой-то ужасной силой, замахнувшейся на ее девичью красоту еще безжалостней, чем обезобразивший ее лицо хлыст в руке господина фон Усляра.

Ее милость графиня Этель не была рождена для того, чтобы терпеливо и покорно выполнять свое женское предназначение, производить потомство, как это, к счастью, свойственно всем самкам на земле.

Ее юное, хрупкое существо с ненавистью сопротивлялось тому, что могло лишить ее привлекательности, отпугнуть поклонников, отрезать от света и заточить в темном узилище личных апартаментов.

Громко проклиная свою женскую природу, Этель била кулаком по животу. Ударила горничную Марину, которая ее нянчила и воспитывала. Ударила за то, что эта замотанная женщина по непонятной причине необычайно возрадовалась. У ее милой Этелички будет ребенок! И непременно — мальчик, наследник!

Марина всегда умела смирить вспышки ярости у Этель сладкоречивой угодливостью и пресмыканием, характерными для многих служанок и лакеев.

Ах как полезны такие многотерпеливые слуги своим самодурствующим господам!

С какой легкостью, с какой бессловесной покорностью умудряются они сносить удары клюкой; улыбаясь заученной, от дедов-прадедов унаследованной улыбкой, подадут они почтительно клюку для нового удара, еще и раскалив ее перед тем в еле горящей печке, недостаточно хорошо нагревшей господскую спальню в нынешнем стылом январе.

Нравы дворян — исключение из правил. К их поступкам не положено прикладывать мерки христианской морали, по которой живет простой люд.

Если прекратится скверное обращение со слугами — считайте, что настал конец света.

Господь и сам ведь тоже не всегда прилично ведет себя, выкидывая порой уму непостижимые номера. Здесь убьет человека молнией, там засыплет лавиной процессию безвинных паломников. Нашлет мор на скот и птицу — и никто не знает зачем и почему.

Господский принцип — есть господен принцип!

Простому человеку тот принцип не уразуметь! Даже и пытаться не положено, и размышлять незачем.

— Мой ангелочек! Моя маленькая королевочка! Круты горки, да забывчивы! Нам, женщинам, так положено, глупышка; вы родились, и граф Иоахим родился — а как же иначе?

Старая женщина добрыми словами успокаивала Этель, скрючившуюся среди разбросанных подушек в уголке широкой французской кровати.

— Я не хочу ребенка!

— Ну, ну, голубка моя, это ведь благое дело, — тараторила Марина, подавая графине второй завтрак. — А вот чаек для моей девочки, а вот поджаренные хлебцы — девочка их любит, а вот мед — уж такой душистый, такой ли сладкий…

Из-под одеяла высунулась голая женская нога, и серебряный поднос вылетел из рук Марины. Горячая вода облила подушки, обрызгала кружевной Маринин передник.

— Ничего, ничего, херувимчик мой… Еще принесем девочке чая, да сахарку добавим, — приговаривала Марина, собирая с пола посуду. — Я моментом обернусь, душенька моя…

— Я не хочу чая!

— Что бы вы пожелали ко второму завтраку — какао, кофе, сметану?

— Щипцы!

— Опомнитесь, сердечко мое!

— Принеси щипцы, ребенка вырвать!

— Ай-яй-яй! — Марина уперла руки в свои крепкие бока. — Грех, грех так говорить, Этеличка! Стыдно! А ну как все такое говорить начнут?

— Уйди! — крикнула Этель и запустила в горничную подушкой. Она сбросила желтое одеяло, рвала на себе волосы; ее плечи дергались, словно она терзала зубами лицо и жилистую шею ненавистного любовника.

— Пошла прочь!

Марина еще с минуту смотрела на корчившуюся в судорогах нагую Этель.

— Да полно вам! — воскликнула она. — Полно, что вы делаете? Бога вы не боитесь! Вот я вам сейчас покажу!

Она кинулась к шкафу, пошарила внизу и наконец извлекла вышитый шерстью образок девы Марии, который она всегда как талисман надевала в день июльского престольного праздника в Енбахе.

Старуха сдавила своими сильными руками одержимое дьяволом тело и прижала образок к груди молодой графини.

Из уст Этель вырвался глубокий вздох. Ее тело расслабилось; руки бессильно откинулись в стороны, как на распятии.

Веки ее сомкнулись.

Марина тихонько притворила за собой дверь.

Она была уверена, что совершила богоугодное дело. Выгнала из своей госпожи злого духа.

Господь помог, господь и впредь не оставит!

— Вот так-то! — бормотала она себе под нос, спеша по лестнице к внутреннему телефону, чтобы заново заказать в кухне чай для ее милости графини.

Вот так-то!

Странная смерть господина фон Усляра, друга детских лет графини, драгунского поручика и захудалого дворянина, побудила репортера к расследованию.

Сперва все, казалось, свидетельствовало о разбойном нападении, замаскированном под самоубийство.

Но как случилось, что такой сильный и жестокий мужчина без всякого сопротивления сдался на милость двух бродяг? Ведь на снегу не было заметно никаких следов борьбы.

Рубцы на его ноге, замеченные репортером в енбахском морге, могли быть от кромки нижнего белья или от подвязок.

Но рубцы на руках? Возможно, они остались от кожаных браслетов, которые носили в те времена всадники, чтоб рука была потверже?

Не исключено, однако, что господина фон Усляра связали и тащили в густые заросли к тайной охотничьей тропе, о существовании которой преступники, вероятно, не догадывались.

Странными были, впрочем, те следы двух мужчин на подтаявшем снегу. Что удивительно — ботинки на них были совершенно одинаковыми: отпечатки двух левых ботинок сходились до мельчайших черточек, то же самое — и правых ботинок, а притом и те и другие в точности совпадали с отпечатками следов фон Усляра, тянувшихся до того места, где они исчезали и откуда убитого уже волокли на себе.

Судя по всему, убийство готовилось долго и тщательно.

Репортеру тут виделось единственное объяснение: некто в Либодржицах с помощью кого-нибудь из слуг одолжил на несколько часов или на одну ночь горные ботинки фон Усляра; с них сделали оттиски, а затем и отливки, чтобы скопировать для двух новых пар обуви размер подошв, нарезку на них, расположение бляшек.

Так или иначе, но горные, на шнурках, ботинки двух чужих мужчин были изготовлены большим мастером своего дела. Сложный случай. И была в нем не одна, а сразу несколько закавык.

Почему следствие было внезапно прекращено?

Репортер предполагал, что один из преступников был