Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Между тем репортеру удалось отдернуть стыдливую завесу над смертью Голаня.

Пан Ченек Энгельберт пользовался его услугами.

Красивый этот лакей с октября нес службу на первом этаже замка, по восточному фасаду которого располагалась бывшая кордегардия, ныне графская библиотека.

Голань не был единственным человеком, помогавшим носить и разгружать ящики с книгами графини Этель, освобождать полки и вытирать пыль. Кто был свободен в нужный момент — кучер ли, садовник ли, — его звали относить пачки бумаг из первого в третье помещение кордегардии, либо в бухгалтерию.

За час до своей смерти Голань был в библиотеке один на один с Энгельбертом.

Как посмотрел бы кто-нибудь на это обстоятельство? Однако правда состоит в том, что Голань очень привязался к Энгельберту и нахваливал его при каждом удобном случае.

Энгельберт со всеми слугами обращался по-людски. С Голанем он говорил на чешском, а тот отвечал ему на словацком.

Кое-кто замечал, что они нередко подолгу беседовали. Большинство слуг-немцев не могли понять, что между ними может быть общего, а еще меньше, чем слуги — господин фон Усляр. Ченек расспрашивал Голаня о Словакии, об условиях жизни на его родине и в тех домах, где он служил. Злые языки говорили, будто этот парень, которого графиня привезла из Венгрии, подглядывал за Ченеком. Но это просто выдумки. Той лестницей, по которой обычно графиня Этель спускалась со второго этажа, из своих покоев, в кордегардию, слуги не пользовались. А Голань ходил в основном по средней части замка, откуда есть выход в сад, по северному крылу, где расположены кухни и столовые, и по лестнице второго этажа, которая ведет в гостевые комнаты. Он прислуживал родственникам графини.

За несколько дней до рождественских праздников Голань готовил комнату для тетки графини, госпожи Мари, высказавшей пожелание, чтобы окна ее спальни не заслоняли деревья и чтобы она была хорошо натоплена.

Голань с утра подкладывал в кафельную печь буковые поленья.

Однажды туда зашла графиня Этель проверить, готова ли комната для мерзлячки тети Мари. Было замечено, что с того дня Голань начал франтить. Он взял манеру разговаривать свысока, властным тоном. Идя по коридору, охорашивался у каждого зеркала. Стал носить дорогую обувь, какую носят господа и какой у него прежде никто не видывал: то замшевые полусапожки на пуговичках, то замшевые же штиблеты, то офицерские сапожки. Такая обувь не продавалась ни в Тврдицах, ни даже в Бржешнице.

Все это Голань без спросу брал из запасов господина фон Усляра, которого он ежедневно будил по утрам в шесть часов, убирая две его комнаты, и мог в любое время взять ключи.

Вторая и последняя встреча Этель с Голанем произошла в начале января в полутемном коридоре западного крыла. Лакей, увидев, что графиня идет одна, поставил на пол поднос с посудой, вздумал к ней приставать, за что и получил пощечину. Парень упал на колени, плакал, о чем-то умолял графиню и был щедро вознагражден пинками. Принимая во внимание его природную горячность, это был единственный правильный ответ — дабы помнил, боялся и молчал.

Сложнее обстояло дело с господином фон Усляром.

После встречи с ее милостью госпожой Этель и позднее, когда из Тврдиц привезли тетю Мари, Голань стал проявлять непокорство в отношении к сему господину с дурными наклонностями, дерзил и даже посмел угрожать. Он был избит, после чего ему пригрозили, что бросят в тюрьму за кражу пары господских ботинок, которую Голань продал в Либодржицах, чтобы купить себе какие-то цацки и новую пикейную манишку.

Оскорбленный вдвойне, тая в душе горькие упреки и опасаясь встречи с жандармами, Голань тем упорней думал о приветливом господине из библиотеки.

Он попросил свободного в тот момент лакея Прибила подежурить вместо него при гостевых покоях, сказав, что его позвал пан Энгельберт.

Потом он отправился в восточное крыло замка излить душу и попросить заступничества.

Он застал пана Ченека Энгельберта за разбором списков, громоздившихся на письменном столе.

— Что тебе надо?

— Могу чего подсобить.

— Сегодня не требуется! — И пан Энгельберт снова принялся писать. Спустя минуту он поднял голову: — Ты еще здесь?

— Хотел какую работу поделать.

— Не отвлекай меня. Иди себе. Когда-нибудь в другой раз.

Стоявший у порога парень медлил. Энгельберт не заметил его слез. Он не поднял головы.

— Ступай по своим делам. У меня сегодня нет времени!

Голань тихонько вышел. Отсюда он бегом ринулся к флигелю, где жил господин фон Усляр, взял его дорожный пистолет и, уйдя за ригу, застрелился.

В его кармане нашли обрывок венгерской газеты, на полях которой он написал по-словацки одну фразу:

«Я не виноват».

История с тремя парами горных ботинок осталась невыясненной.

Хотя репортер поселился в той же либодржицкой гостинице для господ «У Нежадалов», где было всего лишь несколько номеров с барсучьей шкурой у кровати, с одинаковыми рогами косули и цветными литографиями на охотничьи сюжеты, все же вряд ли кто запомнил господина в короткой бобровой полудохе, бродившего несколько дней тому назад по парку, заказнику и вокруг конюшни.

Лакей Ян Голань мертв и не может указать на человека, который, вероятно, заплатил за то, чтобы он по своей простоте одолжил ему для мнимой прогулки по заснеженным лесным тропкам горные ботинки господина Усляра, с которых затем были сделаны точные оттиски…

За работой в библиотеке уплывали дни, перекатывались, как волны через плотину.

Ченек попросил графа принять его по служебным делам.

Однако граф Иоахим не появлялся в канцелярии и не принимал посетителей даже в самых срочных случаях.

В замок несколько раз приезжал врач, прописал графу лекарство и постельный режим.

Челядь ходила на цыпочках.

Коляскам и машинам было запрещено въезжать во двор замка. Посетители высаживались у ворот и дальше шли пешком.

Целый месяц граф не выходил из своей спальни, не нарушал своего добровольного заточения.

Один только раз он решился пройтись по своим апартаментам. Но дошел лишь до залы, куда подавали ужин и где стояло громадное бронзовое распятие. Граф посмотрел на страдающего сына человеческого, повернул назад и поспешно замкнул на ключ ванную, свой смежный со спальней кабинет и, наконец, запер изнутри саму спальню.

Он избегал всего, что напоминало минуты нежности и ласк.

Часами просиживал он в кресле у окна, глядел на тихий, в дымке, запорошенный снегом парк.

Сознавая, что вступил в преддверие старости, граф Иоахим не сомневался, чье дитя носит под сердцем его супруга. Дитя фон Усляра.

В свое время он отказывался принимать этого человека на службу. Сейчас граф упрекал себя, что сдался на настойчивые просьбы Этель.