Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

подернутого романтической патиной, кроме курьезных витых лестниц, расписных некогда потолков, держащихся на почерневших, уже порядком облупившихся балках, кроме выцветших дворянских гербов и затейливой решетки в стиле рококо, закрывающей окна просторной столовой на втором этаже, ничего примечательного в замке не было.

Поднявшись по боковой винтовой лестнице в коридор, ведущий к личным графским покоям, остановимся еще, пожалуй, и прочтем дату на стене «A. D. MDXII» и надпись: «Viva familia!»

Путеводитель сообщает также, что в Енбахе имеется принадлежащий графам Хильгерсдорфам проволочный завод, где делают гвозди, и что к достопримечательностям края, наряду с чудесными ландшафтами, следует отнести деревню Эбен с придорожной часовенкой святой Нотебурги, которая скончалась здесь в 1313 году.

Турист, добравшись до этой деревушки, будет вознагражден величественным видом северотирольских известняковых Альп, заснеженных даже летом, и пейзажами предгорья с деревней Киндельсдорф в одной стороне и пустошью Бирких в его восточной части.

В высоких горах природа заставляет вас ахать через положенные интервалы.

Место за деревней Эбен, у распятия, — лучшая смотровая площадка, откуда открывается панорама Альп. Перед вашим изумленным взором, если он вообще способен объять все концы и начала, предстанут крепостные стены гор, безбрежная, плавная, лесистая равнина у их подножия и многокилометровые лесные заросли на горизонте, подвешенные для зрителя к небу, как гигантский ковер.

Людям здесь приходят в голову одинаковые мысли.

Пробираясь сквозь такие дебри, одолеешь за четыре-пять часов не более одной десятой этого ельника. Если ты там застрелишься — никто никогда тебя не найдет.

Господин Эрих фон Усляр ушел на охоту и не возвратился ни к вечеру, ни к утру.

Легкий покров свежевыпавшего снега дал возможность предпринять розыски.

Были посланы телеграммы в Либодржице и Силади-Рес.

На четвертый день, когда участники поиска и жандармы уже потеряли всякую надежду, когда уже высказывались мнения, что господин фон Усляр сорвался со скалы и будет найден, видимо, лишь по весеннем таянии снегов, на его след напали таксы лесника Трибша. Идя по ельнику потаенной, известной только лесникам тропе, он не сумел повернуть назад своих псов, с отчаянным лаем устремившихся по следу куда-то в глубь чащи.

Таксы, как известно, собаки с норовом.

Лесник Трибш все-таки продрался сквозь чащу за собаками и увидел господина фон Усляра, повешенного на дереве.

Это произошло в тот самый час, когда Ченек со своим чемоданчиком в полотняном чехле сидел в старинном кресле, в увешанной рогами прихожей замка и ожидал соизволения Этель хотя бы доложиться ей.

Наконец дверь открылась, и горничная Марина, старая няня графини, сказала ему:

— Ее милость графиня очень сожалеет, что по нездоровью не может вас принять, хотя была бы очень рада…

Поскольку Энгельберт недоверчиво молчал, она повторила:

— Да, да, господин Энгельберт, я в точности передаю слова ее милости: очень была бы рада, но, к сожалению…

Он сел в коляску и поехал на енбахский вокзал.

Секунды не нашла она для него после всего, что было меж ними в декабре!

Ни одного ласкового слова после всех признаний и планов вместе уехать! Ни взгляда, ни простого рукопожатия!

До той минуты душу Ченека, сидевшего на резном дюрренбургском кресле, переполняло горделивое, радостное ликование.

Он ведь ехал в Дюрренбург, лелея самонадеянные планы, бесконечно стосковавшись по живому, искреннему слову.

И что же? Ему холодно, вежливо указали на дверь.

У нее шрам на лице? Лицо забинтовано? Какое это имеет значение! Его глаза все равно видели бы только необыкновенную красоту Этель.

Ему дали отставку? Его, стало быть, предали? Бросили?

Зачем, зачем он так прикипел к ней сердцем? Почему принял за глубокое чувство минутный каприз темпераментной аристократки?

Ах, как смешны были его юношеский пыл, страсть, жажда любви и поклонения любимой!

Их пути расходятся.

Так говорило ему сердце, которое не позволяет разуму обманывать себя. Все рухнуло.

Он стоял, истекая кровью, над развалинами своего бытия. Этель была его первой, настоящей любовью. Жизнь утратила всякий смысл.

Маленький вокзал в Енбахе был запружен венскими спортсменами и горцами.

Вход на перрон загораживала решетка. По первому пути должен был проследовать на Инсбрук скорый поезд до Вены.

«А что, если перепрыгнуть через решетку, как только локомотив влетит на станцию? И пойти, пойти, как бы ничего не видя и не слыша, к пассажирскому поезду, стоящему на второй колее…»

И что изменится?

Просто, считая господина фон Усляра, вторая жертва пала бы поблизости от Дюрренбургского замка, где сидела, запершись в своих покоях, больная Этель. В эту минуту она, быть может, смотрит в сторону Енбаха, на затянутый дымкой альпийский пейзаж, где ущелья обозначены скоплением облаков, а заснеженные вершины гор сверкают на солнце.

А вверху над этой щербатой, мертвой землей медленно ползет черная туча, до ужаса равнодушная к его, Ченека, судьбе.

Ну что, в конце концов, изменится в мире, если из жизни уйдет человек, у которого нет никого на свете, кроме женщины, которую он страстно любил и которую теперь потерял?

Он пристально глядел на рельсы — по ним вот-вот должен промчаться скорый поезд.

Посмотрел на часы. Было двадцать восемь минут четвертого.

Есть еще время зайти к начальнику вокзала и попросить позволения связаться по телеграфу с Дюрренбургским замком!

Услышав голос управителя, младший лесничий Энгельберт высказал настоятельную просьбу поговорить по телефону с графиней.

После долгого ожидания его соединили, и он услышал ее далекий, усталый и словно бы чужой голос, снова произносивший слова извинения:

— Да, да… я очень рада… Будьте так любезны, передайте привет моему мужу… Прошу извинить меня… когда-нибудь при других обстоятельствах… Да, да, конечно… Еще раз благодарю.

Ченек положил трубку. Он будто оглох и не слышал ни шума в канцелярии, ни стука телеграфных аппаратов, ни сигнальных звонков.

Он неподвижно сидел у телефона, точно боялся упустить последнюю возможность общения с Этель.

Да, у него оставалось в запасе немного времени; оно кончится, стоит только отойти от этого ящика с вертушкой.

Ченек размышлял.

Черная, немая, мертвая мембрана уставилась прямо в его пылающее лицо.

Он напряженно пытался вспомнить фамилию венского врача, которого вызывали в Дюрренбург как раз в тот день, когда он туда приехал.

Схватил телефонную книгу. Как звучало его имя? Вехле? Веден? Веген?

Вот! «Вегле Франц, доктор медицины, профессор университета, преподаватель гинекологии и акушерства, Вена, I, Михаэльсплац, 93».

В ту минуту громко хлопнула дверь канцелярии. Кто-то выбежал наружу. И сразу же станционное здание задрожало от громового грохота прибывающего скорого поезда.

Энгельберт опустился на мягкое сиденье в венском вагоне, очень сконфуженный и в полном смятении чувств.

Некая невероятно могучая, сверхчеловеческая, хотя и грубо материальная, сила оборвала