Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Свою догадку он подкреплял тем, что была неопровержимо доказана шпионская деятельность господина фон Усляра в пользу другой державы. Было установлено, что, провожая графиню Этель в Дюрренбург, он навел в Вене справки о морских рейсах в Южную Америку. В запущенной венской квартире поручика нашли компрометирующие его бумаги, фотографии и выездные документы.

Замыслил ли он уехать один? С помощником? Или с любовницей? С какой?

Вряд ли кто способен был дать ответ.

Необходимость проследить дальнейшую судьбу Ченека Энгельберта помешала репортеру подробней ознакомиться с жизнью этого авантюриста. А жаль! Господин фон Усляр — фигура гораздо более интересная для репортера, чем инфантильный младший лесничий с его несчастной любовью к графине Этель из Либодржиц.

Что еще могло быть волнующего либо поучительного в их дальнейшей жизни?

У пана Энгельберта и графини Этель опыт первой страстной любви позади; теперь все в прошлом, и они оба, скорчившись, лежат на дне глубокой пропасти отчаяния. Придет час, и пан Энгельберт женится на девушке из приличной семьи, заведет детей и доживет свой век лесничим на одном из участков либодржицкого заказника. Из него выйдет снисходительный, а быть может, строгий отец, заботящийся о нравственности своих сыновей и дочек, чему будет служить все святое семейное лицемерие. А что за пределами семьи, то его не касается. Время все уладит. Положимся на господа бога!

Госпожа Этель? Ах да!

Женщины более ловко, чем мужчины, поворачиваются на жизненном ложе. С той же силой, с какой ненавидела своего ребенка, Этель возьмет да и безумно полюбит его, хотя он и не от графа Иоахима. А может, именно потому и полюбит. И поскольку знает об этом одна она, то правда никогда не выплывет на свет божий.

Итак, репортер мог бы хладнокровно расстаться с Энгельбертом и графиней Этель; зажатые в тиски повседневного быта, они перешли в разряд второстепенных, ничем не примечательных персонажей.

Окружающий нас мир битком набит романами, драмами, трагедиями и фарсами. Но все же самое любопытное в нем то, что, изнемогая от боли, он всячески пытается ее скрыть. Делает вид — где удачно, где безуспешно, — что кругом тишь да гладь и божья благодать, что ничего особенного не происходит.

Нелегкая задача репортера, требующая высокого мастерства, состоит как раз в том, чтобы отвратить людей от известной тенденции в обществе, которая понуждает нас изображать внешнее благополучие, порядок, честность и благоразумие там, где на самом деле — злобное ханжество, распущенность, упадок нравов и утомительная глупость.

Такова истина! Она становится очевидной, если с помощью блестящего остроумия, иронической притчи, искрящегося юмора приподнять личину общественного лицемерия.

Пан Ченек Энгельберт? Да, да…

Но мы ведь как-то уже брали его на прицел. И довольно.

В конце концов воплотись в кого угодно — и непременно получится роман.

Самый настоящий роман.

Будет над чем всплакнуть. И посмеяться тоже.

— Вы снова к нам? — воскликнул начальник станции пан Фусек, когда репортер сошел в Тврдицах.

— Да, я тут на минуточку…

— Ну, что новенького? Зайдите же, расскажите что-нибудь моей супруге. И оставайтесь к ужину — у нас копченое моравское мясо!

Заглянув через отворенную дверь в диспетчерскую, начальник крикнул:

— Пан Махатый! Три последние угольные платформы поставьте на третий путь! — Он прикусил кончик своей сигары. — Да, так о чем это я хотел сказать? Ага! Richtig![30] Идемте к нам, вы же обещали!

Но репортер, взглянув в окно, увидел пана Энгельберта, который как раз усаживался в присланный за ним господский экипаж.

— Давай поживей! — сказал Ченек кучеру.

— До свиданья, пан начальник! Я, пожалуй, воспользуюсь оказией!

— До свиданья! Ждем вас, приходите!

Лошади бежали резво; с крыши фаэтона, покрытой снегом, упало несколько белых пуховых подушек.

Пан Энгельберт закутался в меховую «тигровую» полость и так проехал по городу. Фаэтон, со скрежетом протащившись по припорошенному снегом, свеженасыпанному ковру щебенки, влетел в оголенную тополевую аллею.

Граф Иоахим тотчас же принял его.

К своему устному отчету Энгельберт приложил план венского дома доктора Накке, где крестиком была отмечена потайная комната для азартной игры.

Граф сокрушенно покачал головой.

Ченек предположил, что на столе графа среди курьерских донесений лежит медицинское свидетельство о состоянии здоровья ее милости графини, а также, по всей вероятности, известие о потере ста тысяч золотых на промышленных акциях. Граф стал распечатывать пакеты и нетерпеливо махнул рукой, отпуская Ченека.

— Я бы никогда не посмел вмешиваться в твою личную жизнь, — сказал ему в библиотеке Жалоудек, — хотя бы уж потому, что наши с тобой должности здесь разнятся меж собой, как тропический пояс на земном шаре отличается от умеренного…

— Что ты имеешь в виду?

— В замке происходит что-то непонятное. Я, конечно, не бью в колокола…

— Скажи без уловок, Франтишек, — у тебя, мол, земля горит под ногами!

— Ты любишь графиню Этель…

— Неправда! — солгал Ченек.

— Я вынужден склонить главу и потупить взор, ибо доказать не могу. Думаю, что и слуги, всевидящая челядь, хищная стая, тоже ничего не подозревают. И все-таки я прав, а все слуги и горничные останутся в дураках, хоть у каждого из них несколько пар глаз, а уши как морские раковины.

— Откуда эти подозрения?

— Я никогда еще не видел тебя таким возбужденным. Внутренний голос подсказывает мне, что твоя душа разволнована. Тебе не удалось бы скрыть это, будь ты даже столь невозмутимым игроком, как Якуб Сейферт. Тебя пожирает тайный огонь…

Ченек посмотрел в глаза своего однокашника. Он увидел там сердечное участие и искреннюю тревогу.

— Ну, а что еще?

— Поступай, как знаешь. Нет силы, способной тебя остановить. Мне твердо известно лишь одно — если послушаешься голоса сердца, будет худо. Женщина — хрупкий сосуд. И чем драгоценнее, тем легче бьется.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что у лис есть норка, у пташки небесной — гнездышко, а сын человеческий не знает, где голову преклонить. Ченек, женись! Я уже присмотрел для себя девушку в Тврдицах. Мы с тобой можем сыграть свадьбу одновременно — у моей невесты есть сестра. Крепкого здоровья, скромная, трудолюбивая, привычная к любой работе, воспитанная в уважении к семейному очагу, довольно грамотная… Мы могли бы стать свояками! Ты только не сердись на меня за это! Я — от всей души! Каждый человек нуждается в добром дружеском участии. Не кляни меня!

— Спасибо тебе, — после недолгого молчания сказал Энгельберт.

— Остерегайся лакеев! О случае с Голанем худое говорят. Он не хотел молчать… и застрелился, выйдя из твоей библиотеки.

Ченек удивленно взглянул на приятеля.

Глава десятая

ДВОЕ