Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

При всей своей снисходительности, этот умудренный опытом человек сокрушался, что в своем собственном доме свел давних любовников.

Укоры, стыд, сомнения метались в измученной душе графа, как всполошенная стайка мальков.

Из мучительных, напряженных размышлений о случившемся граф тем не менее сделал для себя на будущее мудрый вывод: настало, значит, время, когда ему следует примириться с фактом, что он с позором изгнан с законного места подле молодой жены и отныне повенчан с беззубой брюзгой — со старостью.

Либодржице и Дюрренбург ежедневно переговаривались по телефону.

Каждый день после полудня приходила депеша, извещающая о состоянии здоровья ее милости графини, которая всеми мерами противилась тому, чтобы граф приехал и лично опекал ее в период беременности.

Иоахим — к чему лгать себе? — был в душе благодарен ей за ее упорный отказ. Однако он счел полезным, дабы рысьим глазам челяди предстало трогательное зрелище встречи его с согрешившей супругой. Да, именно так и должно поступать им, аристократам, в обстоятельствах, не предполагающих иного, более разумного выхода.

Он отдал бы свой дюрренбургский замок, где что ни год приходилось менять зараженные грибком полы, а в придачу свои запущенные имения в Силади-Рес, чтобы унизительная для его мужского достоинства, пошлая сцена, когда грешница Этель будет молить его о прощении, осталась уже позади.

«Да и будет ли еще она умолять?» — спрашивал себя граф, лежа ночью в своей постели.

Он позвонил и велел лакею приготовить ему чашку горячего успокаивающего настоя валерианы.

Вот именно! Быть может, она, напротив, осыплет его градом упреков и бранных, даже оскорбительных слов, на которые она не скупилась последнее время по совершенно неожиданным и непонятным графу поводам, выказывая душевное и физическое к нему отвращение. Как раз в сочельник едва не дошло до бурной ссоры в присутствии гостей.

Этель с ноября не выносила нежностей Иоахима.

Очевидно, детская еще душа ее тревожилась, сдержит ли он свое данное ей слово — позволить, пока она молода и красива, свободно наслаждаться всеми удовольствиями света, который, благодаря их браку, распахнул перед ней все двери.

Правду сказать, это своенравное дитя, по существу, еще не знает жизни! Мать ее умерла рано, а скупой, омужичившийся отец старился в молитвах в замке Вамошперч, как десятки других заурядных помещиков. Потомственный венгерский дворянин — если он не посвящал себя политике — проводил всю свою жизнь обособленно, где-нибудь в одном из своих труднодоступных замков в Словакии, Трансильвании или в Альфельде.

Вьюга хлестала снегом по плоскостям огромных окон, задернутых тяжелыми портьерами. В холодной спальне от китайской чашки с горячим напитком тянулась вверх тоненькая струйка пара.

Ночная лампа под сиреневым абажуром освещала графскую спальню тоскливым, неживым светом.

Граф Иоахим чувствовал себя одиноким, как никогда прежде.

Брак с Этель представлялся ему теперь величайшей ошибкой. Что за утешение для него с притворной радостью, а на деле — с колючим терновым венцом обманутого мужа — ожидать наследника майората? Поддельное счастье! Сохранить майорат? Да, но чего стоит майорат, когда стынет сердце и робко забившийся в уголок разум не в силах обеспечить душе хоть немного покоя?

«Кем являюсь я для Этель?» — спрашивал себя граф и отвечал себе: «Не чем иным, как мягкой подушкой, на которой она, резвясь, прыгает, как дитя — необузданное, шаловливое дитя, в коем нет ни грана житейского опыта и серьезности».

И граф подумал о скромной Маришке Поспихал.

Около полуночи он снова позвонил и велел камердинеру подать в постель письменные принадлежности.

«Моя дорогая, любимая Маришка!»…

Вскоре, умиротворенный сердечным общением с единственно близкой ему женщиной, с горячо, искренне любящей его Маришкой, он ненадолго забылся сном. В три часа ночи мысли графа снова вернулись к Усляру.

Наивен же был он, взяв в свой дом друга детства Этель, человека, с которым ее связывала двадцатилетняя дружба, которого она познала задолго до того, как он, граф Иоахим, после нескольких визитов попросил у отца Этель ее руки!

Воистину, самые крепкие в мире узы, бесспорно, те, что возникают в детстве. Они могут быть сплетены из двух совершенно разных характеров, однако прочность плетения столь велика, что эти постромки не перерезать никакому остро наточенному ножику с наиприятнейшей перламутровой ручкой.

Граф Иоахим видел себя как бы отцом, который с улыбкой смотрит на играющих детей, Эриха и Этель. Вот они копаются в песке, во дворе замка; вот бегают по лужайке, ездят в таратайке, запряженной козлом… Он мысленно видел их разбитые коленки, их драки, в которых, конечно же, побеждал старший по возрасту Усляр, худенький подросток с повелительной, отрывистой речью, заставлявшей безоговорочно выполнять все его желания!

Он был наперсником Этель и ее соблазнителем. Учил ее курить. Посвящал в тайны взрослых…

«Могло ли быть иначе?» Мысли тяжелыми хлопьями оседали в голове графа. «Он врос в ее сердце таким, как был; его облик, жесты, голос даже в глубокой старости заставят звучать в ней какие-то сердечные струны».

Женщина не забывает своего первого исповедника.

На протяжении всей ее жизни он имеет над ней тайную власть. Каков бы он ни был, даже худший из худших, — все равно она будет любить его до гроба.

Женщина подчиняется извечному праву победителя, который первым вступил в крепость ее невинности.

Граф уснул лишь к утру, уверенный, что Этель родит ребенка Усляра.

Огромную сумму придется, видимо, заплатить этому шантажисту за молчание!

Предоставим же графу ошибаться. Но почему?

Да хотя бы уж потому, что если бы мы откровенно все ему рассказали, то вряд ли убедили бы его; наоборот — он еще больше укрепился бы в своем заблуждении.

Правда подчас столь же бессмысленна, как и ложь. Человек исправляет оплошности путем новых ошибок.

Этель, воспламененная пылким чувством Энгельберта, с гадливостью пресекла все попытки фон Усляра возобновить по приезде в Либодржице прежние отношения. Да, она из сострадания выхлопотала ему место в поместье Хильгерсдорфов — чтобы он имел средства к существованию. Он этого не ценит. Хочет начать все сначала, на сей раз, кстати, из корыстных побуждений.

Этель была благодарна Ченеку. Он придавал ей силы сопротивляться. Открыл ей новый мир. Вырвал из объятий бессовестного человека. Увлекшись Энгельбертом, она стала равнодушной как к фон Усляру, так, увы, и к своему мужу. Она ценила манеру поведения Ченека, его сдержанность — ее положение не позволяло ей до конца сблизиться с тем, кто не умеет сохранить дистанцию, понять свою роль. Предпочтя Ченека, Этель, при всей своей способности увлекаться, никогда не забывала, кто она. Добившись того, на что его спровоцировала, она чувствовала