Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Стоит ли удивляться? Неужто нам неизвестно, что в двадцать четыре года жизнь летит стремительной ласточкой? Что за каждым уходящим днем опускается туманный занавес забвения? Что прошлое быстро закисает, как фруктовый сок, а память о минувшем в конце концов превращается в пыль, которая, правда, еще долго будет оседать на душе, но уже более тонким слоем?

В этом возрасте несет тебя по жизни четверка орловских рысаков. Ты вторгаешься в новые пределы, встречаешь новых спутников, молишься новым богам и с растущим интересом начинаешь заниматься земными делами.

И слава богу! Ты вышел живым из первой битвы. Разумеется, на сердце остался неизгладимый шрам.

Ты жаждешь исповедаться, выставить напоказ свой тайный рубец? Учти только, что до этого ни одному живому существу на свете нет дела.

Ах, исчезла золотая колесница, на которой мчался ты, уверенный, что тебе завидует весь мир! Вместо нее — возок из тусклой латуни. Но острые рога времени разнесут вдребезги и эту позеленевшую медяшку. Оно обнажит остов, железный скелет, источенный отвратительной ржой.

Мы трясемся в жестяном, разболтанном кузове, который время корежит на все лады.

Это умозаключение дольше прочих живет в нашем сознании; собственно, до самого нашего предсмертного вздоха. И потому представляется нам окончательной и бесспорной истиной.

Жизнь — клубок, каким играют котята пани Ваньгаловой. Зря ты стараешься распутать его: лучше возьми ножницы и отрежь концы. Разумеется, приходится сшивать свою жизнь заново нитью, унизанной узелками.

Перед любовью к Этель померкли все былые студенческие увлечения Ченека. Теперь же, в идиллической обстановке гержманицкого лесничества, они снова всплывали в его памяти.

Как сложилась судьба Верушки Фербасовой, с которой он познакомился на танцах в писецком общежитии? Пятнадцатилетняя девочка с ангельским личиком… Ах, позорно, неприятно оборвались их редкие свидания! Пан налоговый инспектор Фербас, застав их однажды вечером на лавочке, где они сидели, молча держась за руки, взмахнул своей палкой:

— Вера, марш домой! Я тебе покажу! А вы, студентик, не вздумайте прийти еще раз!

Ченек стал тогда провожать Ричи Кудрнкову, дочь владельца пекарни, главного поставщика писецких бубликов. Но анонимные доброжелатели, клавшие ему записочки на парту, оказались правы. Ричи — изменница. Ченек страдал, он был влюблен — притом что наглая девчонка вела себя с юношами чересчур смело и не задумывалась влепить затрещину любому из своих кавалеров, которые липли к ней, невзирая на дурное обращение.

Всякий раз, приехав на каникулы навестить родителей, брата Богумила и своего школьного друга Жалоудека, Ченек спрашивал про черноволосую Гедвичку Масопустову, ставшую к тому времени взрослой девушкой. Давно, когда ей было одиннадцать лет, он пережил с ней удивительное приключение.

Новорожденное дитя, дочь инженера Вацлава Масопуста, директора графского литейного завода и фабрики сельскохозяйственных машин в Тврдицах, получило при крещении имя вовсе не в честь святой Гедвики, силезской правительницы, как можно было подумать, а в честь знатной дамы Гедвики, ученицы монаха Экхарда, чье житие в трогательных тонах, но не без иронии описал Шеффельд.

Папа́ Масопуст познакомился со своей женой Марией в Пуле, когда служил добровольцем на флоте. Она происходила из итальянского семейства Чиамбулари, комиссионеров по скупке южных фруктов в Триесте. Бабушка Марии — то есть прабабушка нашей Гедвички Масопустовой — была, кстати, родом гречанка и в девичестве носила фамилию Караискакис. Будучи уже в годах, она оставила своего мужа и перебралась в родной городок Эргастерию к своим старым родителям, которые разбогатели, вывозя и продавая экзотических птиц и зверей, главным образом нильских крокодилов, индийских обезьян и цейлонских попугаев.

Это было в 1872 году.

Что произошло между ней и ее супругом Арденго Чиамбулари — этого никто уже не узнает. В глазах триестских горожан и на их мерку развод уважаемого купца с женой после тридцати лет совместной жизни — больше чем скандал.

Город был в изумлении, поскольку давно здесь обосновавшимся купеческим семьям было хорошо известно, что все Чиамбулари всегда женились по любви с первого взгляда. Ведь и двадцатилетний Арденго, живя с отцом в Афинах, некогда страстно влюбился в прекрасную юную гречанку.

Гедвичке многое передалось от ее предков. Это была смуглая греческая девочка, которая, что бы ни делала — шла в школу, играла, учила уроки, — все время как бы пританцовывала.

Опустимся с помощью джина в просмоленной бочке на дно морское и попробуем узнать, не была ли какая-нибудь Гедвичкина прабабка баядеркой, которая вместе с подругами пела и плясала — весело, но отнюдь не фривольно — вокруг бога, сидевшего на повозке, запряженной волом.

Род Караискакисов восходил к Ирану, а быть может, к Индии.

Прабабки Гедвички были красивыми, ладными девушками, умевшими ходить так, словно исполняли возбуждающий, чувственный танец.

Они пользовались особым расположением мужчин.

Тот, кто видел, как ласково относится Гедвичка к лошадям, как терпеливо учит фокстерьера Муфика разным фокусам, как берет в руки лягушку, как ловко она лазает по деревьям, через забор и даже на трубу литейного завода, кто заметил, с какой грацией удерживает она равновесие, стоя на краю крыши своего дома, куда забралась следом за кровельщиком, — уже не сомневался, что одна из ее прабабок, безусловно, была акробаткой-наездницей, ходила по проволоке или укрощала змей.

Разве и в нас с вами нет такого же вульгарного наследия?

Караискакисы жили в Эргастерии меньше одного столетия, а до того, в средние века, шатались по центральной Европе со зверинцем, с медведями, смешивались с цыганами, глотателями огня, бродячими лекарями и балаганными фиглярами.

Лишь к началу восемнадцатого века из них получились оседлые горожане, ремесленники, кузнецы, лудильщики и плутоватые торговцы драгоценными камнями. Одна ветвь этого рода занялась продажей греческих вин, шафрана, имбиря и мускатного ореха. Другая неразличимо слилась с жителями южной Моравии. Большей частью это были владельцы каруселей, тиров, однако среди них нашлись и два почтенных семейства, именовавшиеся в сокращении Карайзы. Они жили в городе Оломоуце и были медниками и слесарями.

Один из них, некий Вилем Карайз, отличавшийся буйной творческой фантазией, основал художественную артель и быстро прославился своими коваными ажурными решетками, которые он поставлял с 1785 по 1813 год для реставрируемой резиденции архиепископа, а также графам Сильва-Тарроуци в их чешский замок у Простеёва.

Жители Тврдиц, проходившие по пыльному, в рытвинах, шоссе мимо длинного, сколоченного из черных, потрескавшихся горбылей забора графской литейни, ощущали во рту неприятный привкус серы и долго плевались горькой слюной.

За забором, где лежали груды железа и стружки, курились две трубы плавильного цеха. Днем они выбрасывали черный дым, а ночью из них высоко взвивались языки пламени. Выбросы заполняли окрестности ядовитыми испарениями, отравляли людей и птиц, губили пчел, раздражали гортань