Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Дитум вазатум!

— Она, наверное, испугалась фейерверка! — высказал свое мнение папа́ приглашенному к Вики доктору Салачу из Бржешнице.

Врач распорядился, чтобы в спальне было тихо.

Родители замерли у порога, не шевелясь, не издавая ни звука.

В их глазах Вики читала ужас и горе.

«Так им и надо! — думала она. — Не послали меня в Прагу!»

Врач сначала простукал легкие. Прослушал сердце. Потом нацепил очки и, глядя на свои золотые часы, сосчитал пульс.

Затем он попросил родителей выйти. Ему необходимо побыть с их дочкой один на один.

Папа́ и мама́, стоя за дверью, слышали, как он что-то ласково говорит Вики.

Вдруг они услышали, что врач быстро идет к двери. Он повернул ключ на два оборота. Затем донесся его грозный возглас:

— Вот ты как? Не хочешь по-хорошему говорить, заговоришь у меня по-плохому!

В спальне с грохотом упал стул. Затем надолго все затихло. Строгий взгляд врача тщился влить силы в душу маленькой пациентки. Душа окрепнет, горловая судорога ослабнет, и дикарка заговорит.

Вики, однако, не поддавалась внушению. Ее холодные, надменные глаза по-прежнему смотрели неуступчиво и враждебно.

— Я сейчас начну колотить в дверь, — прошептала, дрожа, пани Масопустова.

— Оставь, он ее не тронет!

— Говори сейчас же! — услышали они приказ врача.

— Нет, я больше не могу выдержать! Прекратите мучить ребенка! — воскликнула мама́ и стукнула в дверь.

Врач неохотно открыл ее.

Они увидели свою дочь лежащей на кушетке. Она снова корчилась в судорогах. Мама́ кинулась к ней.

— Зачем вы мне помешали? — недовольно спросил врач.

— Извините, пан доктор. Материнское сердце… — оправдывался папа́.

— Так ничего не выйдет, — пожал плечами доктор. Он сел, выписал порошки брома, настой слабительного, предписал покой и молочную диету.

— Меня прошу больше не приглашать, у меня есть более тяжелые больные, — заявил пан Салач, взял свою изящную шляпу, и Люцка отвезла его назад, в Бржешнице.

В эту ночь папа́ не спал.

Он ухаживал за дочерью и супругой.

Святой Ян Непомуцкий в средине мая поразил его дочь немотой.

Святой Иоанн Креститель в конце июня сошел на землю в образе прекрасного юноши и вернул ей речь.

В доме Масопустов не ожидали гостей.

Из тврдицких знакомых с визитом у них мало кто бывал; родственники приезжали редко; чаще других — тетя Лола из Праги.

Здесь сейчас ни о чем другом не говорили, кроме как о своих семейных заботах, главным образом о дочери Вики.

С инженером Масопустом беседовать можно было лишь про общественные дела и затруднительное положение литейного завода. Да и то еще его надо было вызвать на разговор. Он принадлежал к числу депутатов-младочехов в городском совете, однако был озабочен единственно тем, чтобы не отменили процентные надбавки к жалованью.

Сидя с гостями, он высокомерно молчал.

Могильный склеп — вот что такое была гостиная Масопустов.

Людей там охватывала жуть, как в полночь на кладбище.

Светская жизнь Масопустов не интересовала. Они предпочитали уединение.

Их виллу называли «У скупердяев».

Нищих и нищенок — их тогда в уезде было пропасть — гнал прочь привратник Матейчек. Всяких бродячих ремесленников, поющих за забором колядки, злобным лаем отгонял Муфик. Пани Масопустова за каждый геллер торговалась с крестьянками, приносившими яйца, творог и масло, а если они не уступали, возвращала им товар и выдворяла всех скопом. И будто бы крестьянки потом всегда недосчитывались кружка творога, фунта масла или нескольких яиц. Прислуге Масопустов не раз приходилось просить хлеба в долг у рабочих-литейщиков. Каждое яичко пани Масопустова делила на три части: одну на кнедлики, другую — на флички[31], третью на затирку для супа. Кнедлики у Масопустов заправляли молоком.

На Матицу[32] они не дали ничего.

— Хозяев нет дома!

В помощь детям тврдицких бедняков пан Масопуст жертвовал крохи, как самый неимущий горожанин с выводком дочерей.

Гостям у Масопустов подносили рюмочку домашней наливки из терновника, благо терновника в окрестностях было видимо-невидимо. Его собирали для пана директора рабочие, а чистый спирт имелся у него в лаборатории.

На полдник у Масопустов заваривали липовый чай. Он был даровой. Литейщики каждый год набивали про запас целый мешок липового цвета.

— Ах, милые дамы, уверяю вас, что я боялась у Масопустов взять кусочек сахара к их целебному липовому чаю! Хи-хи-хи!

— А известно ли вам, дорогая, зачем поставлена скамеечка у завода, там, на обочине? Ну, у шоссе, возле трех каштанов?

— Не томите же, прошу вас!

— Чтобы гости, идя от Масопустов, могли присесть, если им от голода худо станет!

Дамы, собравшиеся на утренний кофе к супруге уездного гейтмана, весело смеялись.

Лавочница Карафиатова, муж которой был старшим литейщиком, а дочь служила в доме гейтмана, шепнула как-то об этом пани Масопустовой. Мама́ тряхнула своей маленькой головкой с пучком поседевших волос, помахала хозяйственной сумкой и сказала:

— Если бы у них были дочери, они бы узнали что почем. Ах, боже ж ты мой! Как дороги нынче кружева, полотно! А у девушки должно быть приданое. Нищую замуж никто не возьмет. Видно, нет у этих дам заботы! А мы свою Гедвичку отдадим честь по чести. Мы уже сейчас сундуки готовим!

Лавочница наклонилась через стол и хотела сказать что-то еще, но пани Масопустова замахала на нее рукой в дырявой нитяной перчатке и зло засмеялась:

— Не надо, прошу вас!

Так вот, в памятный день на Иоанна Крестителя, состоялись крестный ход и «черешневое» гулянье в местечке Хлумечек, о чем, если у вас есть родственники в бржешницком уезде или вам когда-нибудь доведется туда приехать, вы не должны забывать. Ибо это первый престольный праздник в тех краях.

За ним в середине июня следует «огуречный» крестный ход в Бржешнице, а уж потом грустный «сливовый» — в сентябрьское воскресенье, накануне дня святого Вацлава.

Поскольку участок «На горке», где Ченек проходил практику у лесничего Вагнера, территориально относится к Хлумечеку, то пани Вагнерова и направила Ченека в этот праздник к Масопустам. А тут еще очень кстати оказался приглашенный на обед после крестного хода студент учительского института Жалоудек.

Итак, около четырех часов пополудни к Масопустам нагрянули два вспотевших юнца; каждый бережно нес высокий конус из белоснежной скатерти, внутри которого на салфетке покоилось блюдо с ватрушками, густо посыпанными сахарной пудрой.

— Вагнеры просили вам кланяться и передать гостинцы, — промолвил засмущавшийся Жалоудек.

— А еще, что дрова привезут только на будущей неделе, лошадей не было. Можете прислать свою подводу и людей, — добавил Ченек Энгельберт.

— Проходите, юноши, — пригласил их пан директор Масопуст.

— Вики! Ты ведь знаешь Франтишека Жалоудека? Его папа — директор школы в Либодржицах, он еще