Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

«Замечательно вышло! — радовалась Вики сцене, разыгравшейся благодаря ее фантазии в тихой кузнице. — Хорошо я вас проучила!»

В заводской конюшне стояла отслужившая свое кобыла Люцка. Гедвичка велела конюху посадить ее на добродушную лошадь. Теперь она была наездницей, акробаткой.

Сначала она попробовала лечь на конский хребет, а потом встать. Скакала на сонной, апатичной кобыле по-дамски и по-мужски. Спустилась у лошадиной головы, по гриве.

Лицо девочки разгорелось румянцем.

Возле конюшни ее подкарауливал большой петух. У него был пышный хвост из серповидных, с металлическим отливом красных перьев и кроваво-красная бородка.

Вики его ужасно боялась.

Стоило девочке зайти во двор, как петух устремлялся к ней на своих длинных, легких ногах, уставившись в одну точку, тряся бородкой и воинственно распушив крылья. Нападал он коварно, внезапно, больно щипал своим твердым костяным клювом голые Викины икры.

Она убегала от него с криком: «Папа́, папа́!»

Страшный петух!

Папа́ рассердился, поймал петуха, положил на колоду и отсек ему голову топором.

Кровь, кровь!

Обезглавленное тело петуха мело крыльями по земле. Смертная судорога свела желтые когтистые лапы с мощными шпорами. Оперенный труп с задранной вверх кровоточащей шеей, из которой вылезали красные жилы, качался из стороны в сторону, пока наконец не упал навзничь, грозя небесам окоченевшими лапами. Растопыренные пальцы подрагивали, точно птица молила сохранить ей жизнь. Длинная, окровавленная шея дернулась несколько раз, а потом безвольно свесилась вниз.

Маленькая петушиная голова с бородкой и гребешком отлетела прямо к новым туфелькам Вики.

Голова долго укоризненно смотрела на девочку одним светлым, широко раскрытым глазом. Смотрела долго и упорно. Затем глаз медленно подернулся желтоватой пленкой.

Глазок умер!

Бедный, бедный петух!

Странный петух и странный человек наш тихий, молчаливый папа́!

Ужас при виде крови, жалость при виде смерти только упрочили в душе Вики сладостное чувство власти надо всем живым и мертвым.

А знаете, как поступил папа́ с рукоделием, что раздала на дом детям учительница, пани Ержабкова? Они получили от нее задание сшить мужскую рубашку. Работу начали еще на уроке.

Увидев на коленях у Вики раскроенную материю, папа́ задумчиво произнес:

— Почему эта учительница поручила невинному ребенку сшить именно мужскую рубашку?

Он взял раскроенную ткань с Викиных колен, вынес во двор на казнь и на той самой плахе, окропленной петушиной кровью, разрубил полотно топором и послал его в коробке учительнице на квартиру.

Престранный человек этот папа́!

Чудесный сентябрьский день кончался.

Они сидели в комнате, не зажигая света. У мама́ болела голова. На лбу у нее лежал холодный компресс. Она заявила, что миру грозит катастрофа. К земле приближается страшная комета.

Внезапно стукнуло жалюзи. Тонкая зеленая планка тихонько отодвигалась в сторону.

В ясном свете месяца Вики увидела голую, волосатую руку вора.

Мама́ вскрикнула.

Папа́ схватил вазу с цветами, подкрался к окну и ударил вора.

Бесстрашный папа́!

Он порезал себе осколками стекла руку. Из запястья хлынула кровь!

Кровь, кровь!

Она брызнула Вики в лицо, маме на платье. Когда служанка Барушка прибежала со свечой, папа́ был уже в полуобмороке.

Потом он лежал в постели — бледный, безучастный.

Вики никогда не думала, что мужчина может болеть. Ведь только женщины болеют и истекают кровью — так говорила школьная подруга Вера Павличкова.

Во всяком случае, сильному, пузатому папа́ болеть как-то не подходило. У него был несчастный вид, он сильно ослаб, настолько, что не мог удержать в руках стакан воды. Непривлекательная картина.

Мужчина должен быть сильным, смелым, гордым мстителем, даже если ему не надо никого казнить. Но чтоб хватило духу это сделать!

Пусть себе папа́ говорит, что хочет. Например, что бога, мол, нет. Пусть подсмеивается над верующей, набожной мама́. На самом деле есть, есть некто выше него самого, важного господина, которого слушаются, наверно, сто литейщиков и писарей и которому почтительно кланяются жители Тврдиц.

Бог наказывает. Кровь за кровь!

Обессиленно лежавший в постели папа́ был похож на мертвого петуха. Вики боялась папа́. А ведь она любила его больше, чем мать.

Любовь — недальняя родственница страха.

Вики многое на свете любила, а потому ей понравилось еще и пугаться.

— Мальчики, девочки! Идемте пугаться!

Отважная, властная днем, с наступлением ночи она тряслась от страха, не желала спать ни в одной комнате, где не было жалюзи.

Облегчением и радостью для нее была минута, когда мать опускала их, как бы растягивая меха гармоники, и, пристукнув, плотно закрывала на верхнюю и нижнюю защелку.

Лишь после этого папа́ зажигал свой шипучий газ.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, папа́!

Он уселся в кресло, вынул из кармана часы и бумажник.

Вики должна была пройти по темному коридору в спальню, принести ему «разувайку» и домашние туфли.

Она бежала что есть духу. Волосатая рука тянулась к ней. Безголовый петух летел следом. Вот-вот догонит — у нее подкашивались ноги. Рывком открыв дверь, держась за сердце, почти без сил, Вики вбегала на кухню.

— Ты что, с ума сошла? — удивилась мама́, разогревавшая ужин.

— Ох! — выдохнула Вики, опустившись на корточки.

Потом папа́ понадобился халат.

Потом он вспомнил, что забыл сигары в кармане какого-то пальто.

— Но папа́, это ужасно! — сказала Вики, жалея, что не услышит до конца рассказа мама́ о либодржицких девах.

— …и вот они выходят, каждую ночь, с заднего двора замка. Двенадцать дев под серыми покрывалами, и у каждой в одной руке свечка, а в другой серебряный звоночек. И так они медленно идут к фонтанам. Тут первая с криком прыгает в воду, за ней вторая… а когда пятая…

Папа́ вошел в кухню и высморкался с громким трубным звуком.

Впрочем, иногда успевала прыгнуть шестая дева.

— Кто знает, правда ли это?

— Но папа́! — возмутилась Вики.

— В таком случае я бы уже давно сходил на них посмотреть.

— Вот и хорошо. Пусть они тебя искололи бы, — сказала мама́, посыпая петрушкой яйца по-венски.

— Мама́, что значит «искололи бы»?

— Барушка, сходите-ка за пивом! Да пусть пан Замлатил побольше накачает пены! Ну, живей, пошевеливайтесь!

— Мама́, а мама́! — не отстает Гедвичка.

— Чего тебе?

— Как «искололи бы»?

— Видишь ли, у них есть малюсенькие золотые кинжальчики, — объясняла мать, выскабливая кастрюлю, — мужчине нельзя на дев смотреть, иначе они его колют кинжальчиками! Идемте-ка ужинать, а то яйца остынут.

— Мама́, девы утром опять становятся молодыми?

— Да нет же, на следующую ночь приходят другие девы, и все опять начинается сначала.

— А куда деваются старые?

— Расходятся по белу свету. Ну а теперь отвяжись и ешь!

Склонившись над блюдечком яиц по-венски, Вики думала: если либодржицкие