Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Кто к деве прикоснется, беспременно помрет, — сказала в кухне Барушка.

Однако той ночью, перед сном, у Вики возникло твердое предчувствие, что и ей предстоит когда-нибудь с отчаянным криком прыгнуть в бассейн, в зеленую воду. Вода поглотит ее. А после, выйдя обратно и поднявшись на каменный поребрик, она уже не будет молодой и красивой. Она станет похожа на мать, такая же худая, поблекшая, измученная. Мама́ — и в самом деле ужасный человек. Совсем опустилась. Ничего себе не покупает, о туалетах не думает, никуда не ходит, все только копит и копит.

А к чему даже самые распрекрасные платья из Праги, если все равно состаришься? В конце концов и она, Вики, превратится в противную, хныкающую старушонку, вроде бабушки привратника, которую в уборную носят на руках…

Размеренная семейная жизнь, где все идет как часы, благоприятствует правильному воспитанию молодежи.

В некоторых семьях заведен такой железный порядок, что дочери, дожив до глубокой старости, просто и не представляют, что может быть иначе.

Дневные задания чинно выстраиваются тут в ряд, наподобие склянок на аптекарской полочке.

У каждой вещи — свое место. Каждому делу — свое время.

Гости, приглашаемые к Масопустам, заранее трепетали, боясь опоздать.

Их могли уже не впустить, предложить прийти в более удобный для хозяев час. Либо передать, что никого нет дома.

В семье, где все распределено, все повторяется, все идет неизменной чередой, — повторяются и разговоры родителей.

Папа́ еще только повернул голову, еще рта не раскрыл, а мама́ уже знает, что ему надо, уже ответила, уже принесла.

— Вот так-то оно, дорогая мать!

— Ах, боже ж ты мой! — вздохнет мама́, подав отцу серные спички, которые у Масопустов были в повседневном употреблении.

Мамины речи делились на ежедневные, ежемесячные и ежегодные.

Вот и той осенью она не преминула каждое утро произносить «речь о шишках».

Когда съели из глубоких тарелок накрошенный в кофе хлеб, когда папа́ вылил последние капли в ложку и вытер усы, мама́ сказала своим пронзительным голоском:

— Ах, боже ж ты мой! Мне нечем топить! Вацлав, Вики, Барушка, отправляйтесь в лес за шишками. На шишках кофе получается вкусней.

Однажды, тоже осенью, папа́ спросил, чем, по ее мнению, жар от шишек отличается от огня, что дает уголь, которого у них завались?

— Дитум вазатум!

После завтрака Вики провожала отца на заводской двор.

Первый контрольный пункт был в проходной. Здесь на черной доске висели жетоны с номером и фамилией рабочего. Еще издали взглянув на доску, папа́ знал, кто сегодня не вышел на работу. Когда кто-нибудь из опоздавших, тяжело дыша, открывал стеклянную дверь, жетоны позванивали на сквозняке.

Какой мелодичный звук!

Если Вики случалось идти через проходную, привратник, пан Матейчек, шел ей навстречу и говорил:

— Сейчас мы, барышня, поиграем на номерках!

И распахивал настежь стеклянную дверь.

Жестяные кружочки звенели, а ей казалось, что это звенят серебряные колокольчики в руках либодржицких дев.

В Тврдицах гастролировала труппа госпожи Зеллнер.

Вики заметила, что ужинать сегодня сели необычно рано. Наконец папа́ проговорился:

— Доченька, ты отпустишь нас сегодня в театр? Останешься одна?

Она выслушала вопрос, удивленно посмотрела на отца, потом на мать и помрачнела.

— Ну и ладно, ну и не пойдем никуда! — поспешно сказала мать; Вики показалось, что родители втайне обрадовались.

Мама́, стало быть, не надо затягивать корсет, наряжаться, надевать на ноги ботики, которые давят на мозоль. Не надо выходить на люди, кланяться и улыбаться.

Вики потребовала плату за мнимую обиду.

Через неделю папа́ велел запрячь Люцку и отправился с Вики в Свитавы, в цирк Анри.

Один человек там выпил ведро воды и съел живьем посыпанных сахарной пудрой саламандру и лягушку. Другой, находясь в мешке, прыгнул в большую лохань с водой. Наездница-акробатка скакала на серой, в яблоках, лошади. Кувыркались клоуны. Слон ходил на задних ногах, львицы качались на доске и, наконец, Вики увидела выход королевы Сабо.

Она была в восторге.

Во сне ей привиделось, что она знаменитая наездница и весь мир лежит у ее ног.

Два дня Вики не ходила в школу. У нее болела голова, она плакала.

Ее мучило замшелое убожество ее тврдицкого дома, всеобщее ничегонеделанье.

А мир так чудесен!

К тому же, на беду, было воскресенье и шарманщик наигрывал песенку:

Четвертак, четвертачок

В самый раз на табачок…

Вечером того воскресного дня мать нашла ее в саду. Она мотыгой копала лужайку.

— Что ты делаешь?

— Рою себе могилку…

— Идем-ка, я после ужина дам тебе ватрушек с черникой.

Вики, перед тем не желавшая даже смотреть на еду, съела шесть ватрушек с черникой.

— Боже ж ты мой! Это неспроста, — по горестном размышлении заметила мама́. — Все из-за того, что папа́ взял от знахарки пучок павлиньих перьев и позволил ей набрать угля из отвала. Павлиньи перья приносят в дом беду. Баба-то юродивая. Надо вернуть ей перья.

На праздник святого Яна Вики с отцом и матерью ездила в Прагу. Там она смотрела фейерверк, каталась с родителями по огромной реке Влтаве, в сравнении с которой их Залажанский ручей казался смешным и жалким.

Вечером, когда они на товарно-пассажирском поезде вернулись домой, она вдруг начала горько рыдать.

— Я хочу в Прагу! Отвезите меня в Прагу!

— Ну конечно, девочка, конечно, мы отвезем тебя в Прагу, — обещал папа́, укладывая ее на кушетку.

— Конечно, конечно, — подтверждала мама́, — мы отвезем тебя в Прагу.

Прошла неделя, а родители и не вспоминали о Праге.

— Я хочу сейчас же ехать в Прагу! — сердилась Вики.

— Сейчас ты должна пойти учиться в городскую школу. А потом поедешь в Прагу продолжать учебу.

— Поедешь, поедешь, — уговаривал ее отец. — Только поздней, когда вырастешь.

— А я хочу сейчас!

Она топнула ногой, нагрубила родителям и заперлась на ключ. К обеду не вышла.

Пришлось снять двери с петель.

Попав в комнату, они увидели, что она бьется в припадке.

Ночью Вики утратила речь.

— Она хочет немедленно ехать в Прагу! — объяснила взволнованная мама́ тврдицкому доктору Хлебораду.

— Ее надо хорошенько отшлепать! — засмеялся старый доктор, сунув себе в нос понюшку табаку.

— Боже ж ты мой! — залилась слезами пани Масопустова, едва за врачом закрылась дверь. — Он советует бить больного ребенка!

— Вот оно как, дорогая мать, — изрек папа́, гладя свою несчастную немую дочь по бледной щечке.

Доктора Хлеборада Масопусты больше не звали. При встрече даже на поклон его не ответили. «Подумать только!