Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Немая девочка не ответила, только помотала головой.

— А этого юношу в форме лесника мы не знаем!

— Энгельберт. Моя фамилия Энгельберт.

— Вы из Альбрехтиц?

— Да, оттуда.

— Так мы же с ним земляки, папочка! — воскликнула, обращаясь к мужу, пани Масопустова. — Это же сын Бедржиха Энгельберта, помнишь? Ну того, который женился на Стракошовой из Бржешнице.

— Ах, помню, помню. Очень рад, — отозвался папа́ и умолк.

— Подожди, Вики, не уходи! Вы уж извините, она не говорит… Ужасное горе! — мама́, видя перед собой двух здоровых, взлохмаченных и вспотевших подростков, прижала к глазам платочек.

Ребята посмотрели на мать и на дочь, потом переглянулись. Им уже не терпелось уйти.

«Я страдаю, безмерно страдаю», — говорил, однако, трогательный взгляд дикарки в кретоновом платьице. Бледная рука ее касалась тонкой шейки, на которой поблескивала золотая цепочка с образком богоматери.

— Не желаете ли, барышня, показать мне сад? — осмелился Ченек. — Я заметил, что ваши елочки и березки пожелтели и осыпаются. Заводской воздух деревьям не очень на пользу.

— Ступай, ступай, Вики, — воскликнула мама́.

— Покажи сад! — произнес папа́. — Но прежде вы разденьтесь, молодые люди. Жарко!

Энгельберт, сняв пальто и жилет, вышел с Гедвичкой в сад.

К великому изумлению всех сидевших в гостиной и попивавших липовый чай людей, в особенности к изумлению мама́, которая как раз в ту минуту предлагала гостям пряники, в гостиную, подобно лесной нимфе, впорхнула Гедвичка, громко крича:

— Я говорю! Папа́, мама́, я все, все говорю!

— Дорогое мое дитя! — умиленно обняла ее мать.

— Да вы, молодой человек, оказывается, волшебник! — поразился папа́ и задумчиво покачал головой. — Подумать только, обыкновенный мальчик… лучше всяких университетских профессоров… странно… в высшей степени… — бормотал он себе под нос.

— И в самом деле! — поразился Жалоудек.

— Дивные дела творятся на белом свете, — продолжал папа́.

— Ура! Ура! — закричала, придя в себя, мама́. — Как нам вас благодарить, молодой человек?

— Да как это у тебя получилось? — приставал к нему Жалоудек.

— По правде говоря, я просто не знаю, — ответил Ченек, покраснев от чрезмерного внимания к своей особе. — Мы ходили по садовой дорожке, сидели в беседке. Я рассказывал барышне о замечательном цирке, который видел в Пльзени… И вдруг она заговорила!

В гостиной воцарилось почтительное молчание.

— Колумбово яйцо! — сказал папа́.

— Поблагодари же пана Ченека! — всхлипнула мама́.

— Спасибо вам, — весело подала ему ручку Гедвика.

— Этого мало! Поцелуйтесь! — вскричал папа́.

— Це-луй-тесь! Це-луй-тесь! — хором скандировали папа́, мама́ и Жалоудек.

Гедвика неестественно вытянула шейку, подставила лицо, Ченек коснулся губами ее щеки — они будто клюнули друг друга.

— Э-э, миленькие, это же надувательство! — воскликнул разошедшийся папа́.

— Но как это произошло?

— Я, честное слово, не знаю, — повторил Ченек. — Никакой моей заслуги здесь нет. Я и сам не ожидал, да ни о чем таком и не думал.

— Чистое везение! Утер нос магистрам, университетским профессорам, сотворил чудо, а каким образом — не ведает! Сногсшибательная история!

— Ах, какой вы любезный, какой добрый!

— Так-то, милая мать! Молоденький лесничий пришел, увидел и — кто бы мог ожидать? — исцелил! Неси-ка ликер, это надо отпраздновать!

Мама́ открыла буфет, вынула пять рюмок красного стекла с незабудками и налила всем домашней наливки.

— Вики, что же это? Не пей так сразу. Сначала чокнись со своим спасителем. Вам, милый юноша, лучше стоило бы изучать фармакологию!

Гедвика прикоснулась своей рюмкой к рюмке Ченека, ласково взглянула на него и, вся зардевшись, улыбнулась ему.

Масопусты не отпустили юношей без подарков.

Назад они шли по луговой тропинке над Залажанским ручьем с полными карманами сушеных слив и яблок.

Прежде чем Франтишек Жалоудек, который у перекрестка повернул в Либодржице, успел дойти до дому, а практикант Ченек Энгельберт — до лесничества «На горке», все уже было выяснено.

В последующие годы у Масопустов часто заходила речь о семье Энгельбертов в Альбрехтицах, о сыне их, изучающем лесное дело.

— Нет, надо же! Лесничий! — нередко повторяла тетя Лола, которой довелось многократно выслушивать историю о чудесном исцелении.

Какой шестнадцатилетний паренек думал бы о подобном приключении дольше, чем до вечера? Берешь упрямую девчонку за руку, величаешь ее барышней, занимаешь рассказами о клоунах, а она вдруг обретает дар речи!

А старшие столько вокруг этого наплетут, столько нагородят — прямо голова кругом идет!

Гораздо важнее, что пани Вагнерова умеет делать замечательные кнедлики — как ни одна квартирная хозяйка в Пльзени.

А служба в лесничестве — сплошная канцелярщина, даже пострелять не пришлось.

Белка с дерева на дерево — скок! Так промелькнул год практики в Либодржицах.

У зайцев уже не один раз появился приплод.

Словно две кнопки с чертежной доски, упали и завалились куда-то в бездонную щель времени два года учебы в Писеке.

Ченек уехал в Тарандт, в Германию, а через год — в Вену, в политехнический институт.

Ему было ровно двадцать лет, когда он поступил на службу в графский заказник младшим лесничим к тому же пану Вагнеру в лесничество «На горке», и пани Вагнерова приветствовала его, поставив на стол блюдо своих исключительно вкусных картофельных кнедликов.

Вот тут он и вспомнил о Гедвичке Масопустовой, спросил, не онемела ли она снова.

Он опять жил теперь близко от литейного завода, но обходил его стороной.

Почему? Да потому, очевидно, что скромный молодой человек стеснялся бывать в доме, где его окружали особой лаской за благодеяние, к которому он вроде и был причастен, но без всяких усилий со своей стороны.

Ничего особенного он не сделал! И когда в первый год службы в либодржицком имении пани Вагнерова просила его зайти по дороге в Тврдице к Масопустам, он предлагал послать взамен себя егеря или дровосека.

Существовала, впрочем, еще одна причина, заставлявшая Ченека избегать Масопустов.

Его соученик, Франтишек Жалоудек, стал ассистентом преподавателя в либодржицкой школе и тогда же начал писать историю графского рода Хильгерсдорф-Бонпландов. Горячий ревнитель школьного прогресса, сторонник практических методов преподавания и наглядных пособий, он с помощью бухгалтера получил согласие главной конторы на то, чтобы тврдицкий литейный завод снабдил все школы бржешницкого уезда, начиная с бржешницкой гимназии и городской школы в Тврдицах, образцами различных пород железной руды, чугуна, кованого железа и стали, образцы присадок в стеклянных пробирках и всего прочего, что надобно для наглядного обучения.

И написав все это «с совершенным почтением», приложил Жалоудек чертеж деревянного фанерованного стенда и примерную схему монтажа.

Пан Масопуст, будучи уязвлен, что не к нему первому обратились, заниматься этим делом не стал, но Жалоудек, упрямая голова, добился от управления прямого приказа литейному заводу.

Тогда пан директор представил выкладку, где было подсчитано, во что все это обойдется и сколько