Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

В тот памятный апрельский день он сидел в своей канцелярии, задумавшись, словно бы отрешась от всего. Молча взял ее листки, пробежал взглядом написанные ученическим почерком строки и улыбнулся.

Она перекинула косу через плечо и потянулась, чтобы вырвать у него листочки. Но было уже поздно: его перо переписывало фразы, дополняло их; черный, блестящий кончик пера перескакивал от слова к слову, поправлял ошибки, останавливался, возвращался назад, а закончив колючую работу, весело покружил над бумагой и отлетел с красной своей ручкой в щетину на дне фарфоровой чашки.

— Хорошо написала, ей-богу, очень хорошо!

В его лице не было даже тени насмешки.

При всем при том отец с матерью продолжали разговаривать с ней в снисходительном тоне, от которого они не смогут отвыкнуть до конца своей жизни.

Потом пришла корректура, и папа́ торжественно вручил ее дочери. Он даже смешно, по-мальчишески ворвался в ее комнату, помахав коричневым конвертом с адресом: «Герде Залажанской-Масопустовой, писательнице».

Она хранила ледяное спокойствие, лишь коротко бросив «спасибо».

Ах, эта улыбка на его лице!

Подобную бестактность мы можем простить матери, но уж никак не отцу.

Разве не разумелось само собой, что она получит корректуру своего рассказа?

Они с папа́ взялись за работу. Отшлифовали стиль. Изменили концовку. Придумали новое заглавие.

Папа́ приходили в голову счастливые мысли. Он отлично умел закончить фразу. Субъект, обобщение — по своим местам. Вики была уверена, что он обдумывал ее рассказ. Это очень мило с его стороны. Славный папа́. Недаром мать говорила, что в юности он писал стихи. Почему он не посвятил себя литературе? Ведь еще несколько лет назад он писал в газеты и остроумно разил своих политических оппонентов. Сколько он всего знает и умеет! А сколько еще в нем скрыто!

Таинственный, необыкновенный папа́!

Вошла, вытирая руки о голубой передник и принеся с собой кухонные запахи, мама́. Взглянула через плечо на Вики.

Гедвика молча смотрела на печатные строки корректуры. В присутствии матери она словно не узнавала свою собственную работу. Фразы, казалось, обретали иной смысл. Она обрадовалась, когда в прихожей раздался звонок: пришла молочница, и матери надо уйти. Но перед тем она что-нибудь скажет. Обязательно что-нибудь скажет!

— Уж и удивила ты нас, доченька! И хорошо… нет, прекрасно написала. Я напишу тете Лоле, все-все опишу…

Вики закрыла глаза.

Мать говорит тем же слащавым тоном, что и с гостями. Вдохновение улетучилось; Вики была едва в состоянии прочесть по слогам первые строчки.

Она почувствовала себя одинокой. Усталой.

Взгляд ее уперся в желтое, соломенного цвета, пятно на краю чистого корректурного оттиска. Оно напоминало странный, шелковистый и блестящий куст с тонкими веточками, теряющимися в белом бумажном море.

Попыталась сосредоточиться.

В столе у матери нашла мигреневую палочку, потерла себе виски. Принялась не спеша, внимательно читать.

Рассказ повествовал о чудесных садах в Королевстве Настоящей Любви. Там, по аллеям из цветущего жасмина, среди зарослей ирисов прогуливаются влюбленные с нежными, ангельскими лицами. Куст льнет к кусту, цветок к цветку, влюбленные — друг к другу, чтобы снова и еще чудесней все цвело и сияло. В Королевстве Настоящей Любви живет мечтательный юноша, Голубой Принц. На его роскошных кудрях — венок из огненно-красных роз. Голубой бархатный плащ заткан серебром и усеян гранатами. Нежные тонкие пальцы придерживают амулет, которым он благословляет влюбленных. В амулете он бережно хранит прядь волос своей умершей возлюбленной. Он ходит по садам, смотрит на озеро, где скользят украшенные венками высокогрудые ладьи с влюбленными парами. Принц погружен в глубокую печаль. Тоскливым взглядом обводит он милующиеся цветы, слушает пение девичьего хора, что доносится от увитых розами руин. Эти песни призывают к любовным играм. Принц горько рыдает, оплакивая любимую. Он целует амулет, в который заключен ее локон. И умирает… А с его смертью навеки исчезает Королевство Настоящей Любви.

— Ну что ж, давай закончим корректуру! — сказал, шумно войдя в комнату, отец.

Он придвинулся поближе к Вики и, надев очки, размеренно, сипло дыша, стал читать корректуру, как за минуту перед тем читал служебную корреспонденцию.

Вики смотрела на его слипшуюся, поседевшую шевелюру; точно глядя сквозь лупу, она обнаружила морщины на его бледной коже, желваки, проступающие под серой стерней усов, то и дело помаргивающие при чтении глаза. Лишь сейчас она обратила внимание, что лицо папа́ покрыто красноватыми прыщиками, на которых шаловливо играет солнечный лучик, высветляя волосинки и горячие капельки пота.

Как он постарел!

Раньше она этого не замечала.

Ей было жаль папа́. Ей было жаль обоих, отца и мать.

Они как бы впадают в детство. Забавляются пустяками и уже не отучатся надзирать за ней. Они в восторге от того, что их дочь, чьи детские платья еще не пересыпаны нафталином, стала писательницей.

Папа́ дочитал и ласково погладил ее по голове.

— Идея рассказа, главная мысль — твоя. Я только чуть-чуть подправил слог… Но, конечно, милая, на будущее следует воздержаться…

Ее лицо приняло неприступное выражение.

— Нет, нет, — оправдывался отец, — я ничего не имел в виду. Поверь — совершенно ничего. Твой рассказ очень хорош…

Она высокомерно вскинула голову.

Он увидел это, замолчал и весь как-то съежился.

Вики отодвинула кресло и вышла.

В прихожей она остановилась, сообразив, что идти некуда.

На кухне хозяйничает мать, переругивается с Барушкой. За обедом пространно и долго она будет повествовать о салате, в который не положили… Потом возобновит этот разговор за ужином. А быть может, еще и завтра. Успокоится только в своей спальне.

Никуда не убежишь из тврдицкого дома.

Снаружи — хмурый день. И холод. Пронизывающий холод.

Она вернулась в комнату к отцу.

Он стоял подле кресла и задумчиво смотрел на корректуру. Но скорее всего притворялся. Да, конечно же, притворялся!

Она прошла мимо с равнодушным, презрительным видом и встала у окна. Заправила за ухо выбившуюся прядку волос.

Секунды — тик, тик, тик…

Вики разглядывала свое отражение — узкие плечи, длинная шея, нежный овал лица, четкий профиль, нос и глаза, две маленькие пропасти в черном зеркале окна.

Хоть бы отец что-нибудь произнес.

Не затасканные поговорки, которые она знает наизусть, не проповедь, кончающуюся обыкновенно высоконравственным поучением.

А может, упросить его снова рассказать ей о женских и мужских цветах, о пестиках и тычинках?

Сейчас подходящий случай, чтобы папа́ постарался ее понять, чтобы он сказал раскрепощающее слово.

Она почему-то была уверена, что он так и сделает. Он должен, должен!

Он уходит? Как же так?

Ах, если бы он остался и поговорил с ней! О чем-нибудь…

Ей хотелось крикнуть: «Папа́!»

Но в ту же самую минуту ее левое плечо