Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Вики наклонилась над картой.

Их головы соприкасались.

Папа́ провел рукой по лбу:

— Волосы твои лезут прямо в глаза!

Он отодвинулся.

Она как бы невзначай придвинулась снова. Ему пришлось опять потрясти головой и почесать лоб:

— Дрянная девчонка!

Она развеселилась и загадала, чтобы он посадил ее к себе на колени.

Ей хотелось потеребить его усы, как в прошлом году в Брандисе. Мать тогда раскладывала перины на террасе и кричала им:

— Угомонитесь! Порвете гамак!

Яблоня тряслась, с нее падали листья. Они с отцом баловались. Солнце припекало. Мать взбивала подушки, урезонивала их:

— Сумасшедшие! Вы же порвете гамак, сломаете яблоню!

Было чудесно! Чудесно играть с родным отцом!

Как теперь все изменилось…

Оттолкнет он ее или нет, если запустить сейчас руки в его поседевшие волосы? Потормошить, пусть бы позлился! И воткнуть ему в волосы птичье перо, помазок с кухни. Вот бы смеху-то было! А потом она скажет: «Ну хватит, папа́! Я больше не играю!» Принесет из спальни белую расческу и расчешет ему волосы на прямой, по ниточке, пробор.

Или хотя бы, допустим, поправить «бабочку», которую он, неумеха, не может как надо повязать. Сколько раз мама́ из-за этого сердилась на него. Однажды в таком неприличном виде он отправился к графу. Папа́ неисправим! Кому он понравится со своей козьей бородкой и старомодными подтяжками — даже при важной должности на графском литейном заводе и дипломе за лучший результат в велосипедных гонках?

И тут вдруг, когда Вики менее всего ожидала, папа́ притянул ее за талию и усадил рядом с собой на кушетку.

Он повел речь о своей юности. О тернистом жизненном пути бедного мальчика из барака. Поведал ей о своих надеждах и разочарованиях.

— Зачем жить на свете, папа́, если даже вам, мужчинам, приходится страдать? — спросила Вики, задумчиво глядя на белую лампочку газовой люстры.

— Голубка моя, — медленно произнес он, коря себя в душе за то, что много лет уже не называл так свою дочь, что множество вечеров посвятил общественным и иным делам, в то время как дома его с нетерпением ожидал этот большой ребенок, жаждущий искреннего внимания к своему каждодневно развивающемуся внутреннему миру.

— Голубка моя, — повторил он, взяв ее руки в свои, — жизнь горька. Твоя мать страдала, и я страдал, и все мы — братья и сестры в страданиях наших.

— А почему я должна страдать? Что я сделала? Кому? Не лучше ли добровольно уйти из жизни, папа́?

— Отнюдь. Ты молода, у тебя впереди немало радостей, к ним устремлено раннее пробуждение твоих чувств.

— Меня не радует это пробуждение, папа́!

— Я вижу, как ты по утрам кормишь воробьев, как они стучат клювиками по стеклу, требуя свой завтрак. Ну что бы делали тврдицкие воробушки, не будь нашей Вики?

— Но, папа́… — нахмурилась она, огорченная его несерьезным тоном.

— Надо жить. Мы должны жить, страдать — и улыбаться!

— А любовь, отец?

— Любовь… — повторил он. — Одной только любви еще мало для счастья.

— Но ведь вы с мамой очень любили друг друга?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что… ну, понимаешь, папа́… я бы хотела, чтоб меня тоже кто-нибудь очень-очень любил.

— Разумеется, — промолвил он. — Мы были бы счастливы, если бы исполнились твои дивные сны и твоя сказка о Королевстве Настоящей Любви.

— И вправду было бы чудесно, отец, — задумалась она. — Только ведь невозможно?

— В жизни ничего романтического нет, голубка.

— А идеалы — они никогда не осуществляются?

— Если бы они осуществлялись, они уже не были бы идеалами.

— Скажи, была ли уже когда-нибудь на свете такая любовь между мужчиной и женщиной — сильней смерти, больше жизни?

— Это прекрасный сон, прельстительная и в то же время жестокая мечта. Как и описала ты ее в своем рассказе.

— Как грустно, папа́. Как это грустно!

Вики порывисто села на скрипучую кушетку и с жадным любопытством спросила:

— А у нашей мама́ тоже были мечты?

— Конечно, и, так же как ты, она из-за них страдала.

— Не понимаю, папа́.

— Мама́ была очень красива и потому лелеяла сама и внушала другим много прекрасных романтических иллюзий. Она долго не могла от них отказаться. Вероятно, и до сих пор не смирилась с реальностью… Возможно… Но я, голубка, не знаю… твоя мать теперь молчит, а я… Я тоже молчу.

— Вы женились по любви?

— По большой любви.

— А почему вы оба теперь не такие, как в молодости, когда любили друг друга?

— Мы стали скромнее. Мы уже не говорим о своих мечтах. Мечты живы, пока мечтаешь. А если муж не говорит жене о своих волшебных иллюзиях, если жена не рассказывает мужу о своих пленительных грезах, им, собственно, почти не о чем говорить.

— Ну, мама́ любит говорить!

— Да, обсуждаем домашние дела, всякие хозяйственные заботы… Но слова текут сами собой, они уже не раз произносились. Бывает, что мы целый час говорим, а когда расходимся, нам часто кажется — вовсе ничего друг другу и сказано-то не было.

— И еще вы не делитесь тем, что у каждого на душе!

— Ты верно подметила.

— А почему вы не хотите говорить искренне?

— Повседневные хлопоты, точно кляп, затыкают нам рот. О том, что неустанно гложет душу, что свершается глубоко внутри, — об этом мы не говорим, да и, пожалуй, неспособны. Мы отклонились друг от друга, как две ветки на одном дереве. Каждый из нас уже очень туманно представляет, чем живет другой. Не задаем друг другу лишних вопросов. Тихим, молчаливым согласием сберегаем неосуществимые мечты. В нашем возрасте, наверно, было бы нелепо говорить о них.

— Значит, между вами нет любви!

— Не обижай нас. Когда муж и жена просто живут совместной жизнью, верны друг другу — разве это нельзя назвать любовью? Разве те ветви дерева, что растут в разные стороны, не имеют ничего общего? Да, каждая из них сама по себе, но ведь сообща они помогают дереву создавать крону, несущую плоды. Вот и ты — наше милое яблочко.

— Но вас уже не соединяет любовь?

Папа́ помолчал, сложил газету, разгладил ее, повел речь издалека:

— Сегодня утром из Лукавы, с конюшен, на заводской двор привели пару молодых тягловых лошадей. И всегда с ними происходит одно и то же. Их доставляют буйными, едва обученными возить груз. Они взбрыкивают, вырываются, норовят укусить, перевернуть воз; либо несутся как бешеные, либо дурят, станут и ни с места. А состарятся — молчат, покорно шагают или спокойно стоят; дождь ли, вёдро — тянут груз с отливками с завода на