Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Вики единственного мужчину видела в неглиже — папа́. Впрочем, папа́ не относился к мужчинам.

Камилл же был возвышенное существо, исполненное мировой скорби. Светлые, зачесанные назад, как у пустынника, волосы; платье, с которого он сдувал малейшую пылинку; тонкие хирургически чистые руки врача — все свидетельствовало, что он лишен плоти, всяких там волосков и других пакостей, что перед нами сама душа, лишь принявшая облик благородного человека, которого коробит безвкусица профанированного общества.

Именно потому он напевал себе под нос песнь кающегося грешника из «Тангейзера».

Кроме того, Камилл занимался фигурным катанием; его изящный силуэт в русской, плотно облегавшей голову шапочке приводил в восторг все дамское общество на Стршелецком острове. Точно демон, носился он по льду, выделывая сложные комбинации, прыжки и пируэты.

С ним никто не мог сравниться.

Вики тоже была от него в восторге, разучивая пока еще только вращения.

Уходя с катка, он снова надевал свое дивное зимнее пальто с широким бархатным воротником, на который было так приятно положить руку.

Столичный щеголь. Лев среди золотой молодежи, гуляющей по Фердинандовой улице. Аристократ, душа которого мучительно тосковала по любви, которого не радовало ничто. Одна Вики.

Он цитировал стихи Карасека и Дыка. Носил в кармане книгу Яна из Войковиц. Давал ей читать комплекты журнала «Модерни ревю», где было напечатано его стихотворение «Безумный экстаз» под псевдонимом Вик Бржешницкий.

Либодржицкий лесничий был задвинут в дальний уголок памяти.

Да и что бы он делал в Праге со своей смущенной физиономией? Лесничок не подходил к большому свету и элегантному обществу, к пражскому корсо и ярко освещенным кафе.

В феврале Камилл на катке вывихнул сустав.

Ему шло прихрамывание. Он опирался на маршальскую трость с серебряным набалдашником.

Теперь они с Вики стали ходить под руку.

Вики переработала свой старый рассказ.

…Принц Альфонс сидит в высоком, обтянутом бархатом кресле; его раненая нога опирается на столик, накрытый зеленым шелком. Он живет со своей Беатриче в цветущем саду с видом на море. В пруду, где на ровной глади раскрыли свои цветы водяные лилии, плавают лебеди. Неподалеку бассейн, отделанный каррарским мрамором. Там журчат фонтаны, их струи лепечут легенды о двенадцати девах под серыми покрывалами, что в полночь выходят из замка со свечами и золотыми кинжальчиками. Беатриче нежно заботится об Альфонсе; у ног его лежит русская борзая. Увы, увы! Настал день, которого Беатриче так боялась, ее последний день с Альфонсом. Вечером она простилась с ним долгим поцелуем — ведь и ей суждено разделить участь несчастных дев. Она прыгнула в водоем и больше не показывалась… Когда слуги принесли ее мертвое тело, Альфонс в отчаянии воскликнул: «Беатриче! Беатриче!» и упал без чувств.

В марте, в заснеженном Одкольковом саду, где под первыми теплыми лучами уже таял снег, они впервые поцеловались.

Камилл сжал ее, точно в клещах, так что у нее перехватило дыхание. Его рука легла на ее грудь.

— Нет, нет, Камилл… Довольно! Не смей!

Он выпустил ее из объятий.

— Ты всю меня измял, Камилл, будь благоразумен! Камилл у нас послушный мальчик! Он попросит прощения!

Камилл попросил прощения.

— Камиллу позволено только до сих пор… — Она провела ребром плоской ладошки в зеленой рукавичке черту: от середины носа и вверх, ко лбу, к волосам.

Он опять схватил ее в объятия, запрокинул ей голову и положил руку на бедро.

— Нет! Я не разрешаю! Пусти меня!

Повадки Камилла были ей неприятны. Он вел себя как тот мужчина в темной подворотне тврдицкого дома. Это было чересчур!

Вики была расстроена.

— Только досюда… — Она показала на свой сиреневый шарф, обернутый вокруг шеи.

Камилл стал серьезным. Оправдывался — страстная любовь, безмерная жалость, печаль…

Ибо… ибо это их прощальное свидание.

Да, через неделю он получает диплом врача-терапевта. И женится. Вынужден жениться. Его отец, владелец шапочной мастерской, не может дать ему денег для оборудования лаборатории. Он, Камилл, в отчаянии. Подумывает, уж не ввести ли себе смертельную дозу морфия…

Вики охватила жалость.

Бедный Камилл!

Гордый молодой человек стоял в своем элегантном пальто молча, задумчиво опершись на трость с серебряным набалдашником. Он словно просил у нее помощи и утешения, опустив голову — для того, по-видимому, чтобы она не заметила слез.

В бурном порыве чувства она с рыданием бросилась ему на шею, надолго прижалась губами к его губам.

— Будь счастлив, Камилл, а я сохраню к тебе вечную любовь. И ты, мой дорогой, тоже не забывай свою несчастную Вики!

Провожая ее через Карлову площадь, по Ечной улице до Коронного проспекта к тете Лоле, он мечтательно произнес:

— А главное, Вики, ты должна знать, что для нашей любви не может быть преград.

Той ночью к утру ей снова приснилось, что она ходит вниз головой, но на этот раз под сводом церкви, где Камилл и его невеста стоят на коленях у алтаря. И Камилл, вместо того чтобы смотреть на свою нареченную, с изумлением глядит наверх, на Вики. А она, нагая, распустив спадающие водопадом волосы, осторожно скользит на коньках «Галифакс», головой вниз, глядя на мир под своим излюбленным углом зрения. Камилл вглядывается в нее, в свою любимую Вики, забыв о невесте. Он со страхом видит, как она соскальзывает вниз, к алтарю, где священник приготовился свершить обряд. Декан уже облачился в ризу; он хочет задать им вопрос, на который невеста должна ответить «да» и Камилл тоже должен громко ответить «да».

И тут Вики почувствовала, что ее нога, та, на бедре которой остался синяк от Камилловой руки, — не прилипла к своду. В ужасе она повисает на одной, правой ноге… Однако и та внезапно сорвалась вместе с куском штукатурки, и Вики стремительно полетела вниз.

Камилл схватил ее в объятия и поцеловал — к великому негодованию невесты и ее родителей, которые замахали на них руками…

На другой день за утренним кофе, съев третий слоеный рогалик, Вики заявила тете Лоле, что у нее болит голова и на занятия она сегодня не пойдет.

— Барышня милая, опять что-то деется? — обрадовалась портниха.

Вики позывало на рвоту. Голова у нее разламывалась. Горло судорожно сжалось, словно там застряла черешня. Она боялась, что заболеет.

Она не хотела думать о Камилле. И все же думала, думала до тошноты, подступавшей к горлу, как в детстве, когда ее насильно пичкали шпинатом.

В какой скорбной позе, уронив голову на грудь, стоял он в саду, замышляя добровольно покинуть этот мир! Нет, Камилл не должен