Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Ах уж этот чешский язык! — говаривала на кухне пани Ваньгалова. — Сколько он ему крови попортил! У него и желчь из-за этого разыгралась. Теперь врач запретил ему волноваться. Вы человек порядочный, вы хоть стараетесь, а другие, что были до вас… Ох-хо-хо! — вздыхала она, вынимая из духовки подсушенные хлебные шарики для откорма гусей.

За работой в чуланчике хорошо думалось.

Мягкой влажной тряпочкой чистишь перышко мертвой птицы, обрезаешь со лба серны рожки или рисуешь на липовой дощечке дубовые листья и графский герб, а голова сама по себе размышляет о смерти, что сидит со своей косой на стрехе дома гержманицкого лесничества.

Не похож ли дотошный Ваньгала на человека, пронзенного прочно застрявшей в ране отравленной стрелой, который отказывается умереть, пока не узнает имя того, кто его ранил, имен его родителей и родственников? Пока друзья не ответят ему, высокого или низкого роста был тот мужчина, где он жил, каков был его лук и из чего сделана тетива? И любознательный человек умер не прежде, чем выяснил хотя бы часть того, что ему требовалось.

А как же тогда воспринимать горестные вздохи, доносящиеся из спальни лесничего до маленькой мастерской Ченека?

Раздумья о судьбе человека ни к чему полезному не ведут.

Пустое дело — размышлять о таинстве смерти.

Безрассудно задаваться вопросом, в каком подобии покинет бедная душа несчастного Ваньгалы свою наполненную пивом телесную оболочку.

И не лучшую ли долю уготовало мудрое провидение собаке, лежащей сейчас под рабочим столом? Она спит, положив голову на лапы, безучастная к вздохам страдающего человека, равнодушная к смерти, о которой не имеет понятия.

Собаки знают одно — они живут! Существуют! И вся жизнь заключается в том, чтобы бегать, нюхать, клянчить, спариваться, пожрать да поспать, и более нет ничего, достойного собачьих нюхалок.

Они не морочат себе голову загадками бытия.

Блаженны бесчувственные звери!

Человек же мучается неразрешимыми вопросами, которые он сам выдумал и на которые, как ему известно, ответов он не найдет.

Терзайся, терзайся своими загадками, упражняйся в глубокомыслии — все равно останешься порожним сосудом скудельным.

В тот роковой день Ченек принес к ложу лесничего почту.

Больной позволил перевернуть себя на левый бок и взял в руки листочек, выпавший из какого-то ценника. «Просим Вас сегодня же переписать свою заявку на будущий сезон касательно деревообделочных и кузнечных работ. Если просрочите уплату, Вам придется пенять на себя…»

Рука старшего лесничего опустилась и бессильно повисла над резной боковинкой кровати.

Листок упал на желтый лакированный пол.

На лбу Ваньгалы набрякли жилы. Глаза широко раскрылись.

Внезапно он пошевелил своей могучей рукой. Размахнулся, ударил кулаком по сиденью стула, откинулся на перину и потерял сознание.

Ченек сидел до утра с пани Ваньгаловой возле хрипящего старого человека.

Они охлаждали его потный лоб компрессами. Стирали выступавшую на губах пену.

На рассвете лесничий скончался.

Пани Ваньгалова закрыла ему глаза и молча рухнула на тело мужа.

Ченек разбудил горничную и слугу. И тут из дома лесничего донесся, огласив все пространство до либодржицкого леса, душераздирающий плач вдовы.

Ченек перекинул ружье через плечо, щелкнул пальцами собаке и отправился на утренний обход.

Во время каникул, в конце июля, к даче Масопустов в Брандисе приехал на велосипеде молодой помощник адвоката, дипломированный юрист Эмануэль Ворел из Усти-над-Орлицей.

Он беседовал с мама́.

Его матушка, дескать, с нею, пани Масопустовой, несколько лет назад встретилась на национальном празднике в Ческой-Тршебове; семьи их сидели тогда за одним столом, и вроде бы еще для него и матушки не нашлось комнаты на август, и он, мол, познакомился с Вики на танцевальных вечерах у Линки, то да се.

Мама́ не могла припомнить Ворелов; молодой человек, впрочем, ей понравился.

— Очень приятно… Да, да, я знаю вашу почтенную матушку. Рады быть вам полезными… Но Вики рано замуж, она ведь еще совсем ребенок, просто выглядит старше своих лет…

— Пардон, пардон! — пятился к двери велеречивый гость. — Не извольте беспокоиться… Мы просто поинтересовались…

Вики забралась на чердак, как только увидела, что к калитке идет с велосипедом чужой парень в рубашке-сеточке, сквозь которую просвечивала черная волосатая грудь.

Для мама́ это не имело значения. Мама́ принимала его на веранде с живейшим удовольствием.

— Пардон, пардон… Целую руки… Не извольте… Прошу прощения…

Вики выжидала на чердаке, когда он уйдет, то и дело приоткрывая скрипучую железную дверь.

В ушах у нее звучало: «Пардон, пардон… Не извольте…»

Вдруг она вспомнила о письмах Камилла и стала их искать.

В Рождество она спрятала их здесь, на чердаке, в одном из ульев пана Рыбички, дворника.

Но никаких ульев не было!

Наконец из чердачного окошка она увидела, как пан Ворел в своей сетчатой рубашке и жокейской шапочке с длинным козырьком трясется на велосипеде по разбитому шоссе. Пан Ворел был секретарем Общества велосипедистов в Усти-над-Орлицей.

Вики вихрем слетела вниз.

— Мама́, мама́, а где ульи?

— Какие ульи? Подожди-ка, я хочу тебе сказать — этот пан юрист из Усти…

— Мама́, я хочу знать… папа́, где ульи?

— Которые? Рыбичковы?

— Пан Яндейсек их увез, папа́ не терпит, чтобы на чердаке… У нас же нет громоотвода.

Вики повернулась на одной ноге и помчалась во весь дух к лавке пекаря Яндейсека.

— Моего нету дома! — сообщила пани Яндейсекова, вытирая руки о синий передник. — Он до вечера не вернется, возит ноне муку на вокзал.

— Где ульи?

— Чего барышня желают?

— Где Рыбичковы ульи?

— Это, барышня, не нашего ума… Вот сам придет, он с минуты на минуту должен быть.

Вики пошла во дворик поискать ульи.

Они стояли под сараем среди разной хозяйственной утвари.

В одном из них обнаружился только пустой конверт с ее пражским адресом.

У курортников в Брандисе масса свободного времени.

Если новостей нет, пересказывают вчерашние.

Подогретое кушанье, однако, вязнет в зубах, хотя бы и подавалось под новым, более пикантным соусом.

Любовные письма Вики и Камилла, которые нашел в ульях у Яндейсека студент, будущий инженер Косина, были встречены с восторгом.

Папа́ клокотал от гнева:

— От стыда впору сквозь землю провалиться! Скандал на весь белый свет!

Вики сторонилась девушек и парней.

Папа́ и мама́ не выходили из дому.

На том, впрочем, все не кончилось. Родители получили по почте кем-то заботливо выбранные особенно страстные места из писем.

Сокровенные признания, принадлежащие интимному миру двух влюбленных, священны и почитаются величайшим таинством. Обнародовать их — надругательство, кощунство и духовный блуд.

Человеческие души были втоптаны в грязь.

Вики показывалась на