Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

вокзал. Ну а какую поклажу мы тащим на себе? Тебя, голубка, везем, мы, родители, как пара лошадок, на вокзал, откуда ты вскоре и поедешь в жизнь, самостоятельно, на свою ответственность… Без нас…

— Но все это не любовь, папа́!

— Называй как хочешь. Любовь молодых — чувство эгоистическое, а родительская любовь — самоотверженный труд. В юности мы любим ради наслаждения, которое нам некто доставляет. Стремимся к одним удовольствиям. И тем сильней влюбленность, чем более дает она блаженства. А поскольку оба хотят лишь приятного и не хотят горького — то ты понимаешь, что равенства быть не может. Один дает больше, другой меньше. Любовь — борьба, где слабый попадает в подчинение, служит, жертвует собой, не сознавая того. Он становится мучеником, который, случается, все же урвет свое. Называют это исполнением супружеского долга. Один из супругов непременно под каблуком у другого. Если же оба одинаково сильны и неуступчивы, то они до самой смерти ведут изнурительную, бесплодную войну друг с другом, которая поглощает львиную долю жизненных сил. В этой войне нет победителей и побежденных. Нет владыки и нет раба, есть только два стареющих, обессиленных напрасной борьбой существа, которые молча бредут одним путем.

— Как это буднично, папа́!

Инженер Масопуст поднял свои густые брови и посмотрел на дочь с тем несколько снисходительным, так ее раздражавшим папагеновским выражением.

Он раскаивался, что столько лишнего наговорил наивному ребенку.

— Ну, Вики, наше философствование ни к чему не приведет, — закончил он беседу.

Затем зажег погасшую трубку и снова стал читать «Национальную газету».

Вики больше ни о чем не спрашивала.

Она жалела, что спугнула его и теперь он опять забился в недоступную для нее чащу своих мыслей и чувств.

Что поделаешь? Ему уже ничем не поможешь. Он состарился. Завалы его предрассудков росли, росли и наконец превратились в гору. Его предубеждения, наслоившись одно на другое, образовали непреодолимую преграду из окаменелостей.

Непонятно все-таки, как он может после волнующего разговора спокойно покуривать трубку и читать газеты!

Поглядите только, как удобно расположился он на кушетке, расстегнув жилет, на котором светятся два золотых звенышка цепочки!

Сидит себе безмятежно, будто всем на свете довольный человек. Словно бы ничего и не произошло.

И в комнате ничего не изменилось.

По-прежнему кружится на скатерти карусель турецкого орнамента. Мирно сияет газовый светильник. Кушетка держит их с отцом на своем хребте, а бельевой шкаф матери с медными кругами крепко спит. Портьеры затеняют свет их мыслей и чувств, отгораживают от бесконечного пространства и фамильярных прикосновений улицы.

Вики была возбуждена. Щеки ее пылали.

Папа́ был отвратительно спокоен. Конечно, думает, что все в полном порядке.

Но она разобралась! Поняла страшную драму отца и матери. Теперь она видит их совсем в ином свете — для нее они стали как бы посторонние, чужие существа. Ее уже не обмануть велеречивыми словами. Ей все ясно. Папа́ и мама́ — жертвы своей ущербности. Они предали любовь. Самое высокое, самое светлое, что есть в жизни.

— Спасибо, папа́!

— За что ты благодаришь меня? — спросил он, не поднимая глаз.

— За то, что ты рассказал мне о себе и о мама́.

— А-а! — произнес он таким тоном, как если бы речь шла о сущих пустяках. — Хм… — прервал он немного спустя томительное молчание. — Тут я прочитал кое о чем… тебя это, голубка, может заинтересовать. Изобретатель беспроволочного передатчика телеграфических знаков итальянец господин Маркони утверждает, что первый аппарат вскоре будет готов. Нужно лишь собрать определенную сумму денег, потребную для установки больших машин, которые могли бы действовать как в горах, так и на равнине. Впрочем, над морем его маленькие аппараты еще не испробованы. Все оборудование особенно четко работает в пустыне. Изобретение хорошо себя зарекомендовало не только на юге, но и на севере, но лучше всего в Африке. Что ты на это скажешь, Вики? Я, как инженер, утверждаю, что это абсурд!

Гедвика ничего не ответила. Она не слушала.

Ее ужаснула мысль, что через много лет, возможно, и она вот так же хладнокровно будет вещать о рухнувших идеалах и разочарованиях, гордиться скромностью, вымученным семейным согласием, а потом… потом читать статьи о каких-то аппаратах!

Мама́ и папа́ проиграли любовь и жизнь.

У них, у родителей, просто недостало мужества. Их любовь не была всемогущим чувством, а всего лишь обыденной, с оглядкой, любовью мещанской девушки и деревенского паренька.

Они не были творцами своей жизни. И всего-то познали они только пропыленную лужайку с невзрачными цветами, о которой вспоминали как о рае своей юности, утешившись в конце концов мыслью: будем довольствоваться тем, что имеем! Все остальное — несбыточно!

Да, да, так, голубчики!

Она стояла в Бржешнице перед ювелирным магазином в своем новом клетчатом плаще и берете, смотрела на дамские кошельки из тонкой серебряной вязи, на золотые перстни с бриллиантами и на будильники с ястребом, сидящим на перекладине, или с кузнецами, которые стучат молотом о наковальню.

Между заколками из Мурано лежала золотая брошь с огненно-красными сверкающими гранатами.

Вики вошла в магазин, сжимая в руках кошелек со своим первым гонораром.

— Последняя новинка сезона, барышня! — сказал ювелир, нежно укладывая брошь в белую, устланную ватой коробочку.

Сквозь хмурые, дождливые облака прорвалось солнце.

Торопливо идя по главной городской улице и огибая лужи на тротуаре, она взглянула на носки своих лаковых туфелек и вспомнила, что утром не приняла железистых капель.

Чего спешить? Мать наверняка еще не сделала покупки. Бывая с ней в Бржешнице папа́ либо Вики всякий раз вынуждены подолгу ее ждать.

Ей захотелось полюбоваться на брошку. Она зашла под арку старого дома и вынула брошь из коробочки.

Солнечный лучик, проникший под обшарпанный свод, осветил гранаты и рассыпался темно-красными брызгами.

— Не позволите ли взглянуть? — услышала она вдруг позади себя сиплый, с хрипотцой мужской голос.

Обернувшись, Вики увидела незнакомого мужчину, снимавшего с плеч туристский рюкзак. Она прижала к груди брошь и коробочку, выронив от испуга вату.

Бритое мужское лицо смеялось, обнажив полный рот золотых зубов.

— Пожалуйста! — выдохнула она, не придумав ничего другого, ища возможности убежать.

В один миг он схватил ее за руку и рывком потащил к подвальной двери. Мужское тело навалилось на нее; жесткая рука прикрыла ей рот. После секундного малодушия она стала сопротивляться, вонзила ногти в лицо мужчины. Убегая, она услышала, как он, смущенно покашливая, засмеялся:

— Не сердитесь, барышня! До свиданья!

Вики оглядела себя. Ее юбка в складку была измята, вся в грязных, мокрых пятнах и паутине.

В съехавшем на ухо беретике, чувствуя на своем лице его слюну, налетая на людей и