Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Она закусила уголок своего платочка. Однако ее левая рука помимо воли судорожно дернула платочек. И вот он разорван пополам.

Почему папа́ ушел? Не знает, как держаться со мной? Отчего он тихо, точно вор, закрыл за собой дверь?

Вики впала в уныние.

Ей казалось, что она покинута всеми, даже родителями. Она была противна сама себе. Охотно смяла бы себя в комок, как тот платочек.

Господи, куда бежать? Кому излить душу?

К глазам подступали слезы. Слезы отчаяния. Она смахивала их ладонью, нервно связывая в узел два конца разорванного платочка.

Это ужасно! У родителей не находится для нее нужного слова!

Неужели они ни о чем не ведают? Неужели их сердца совсем очерствели?

Ей пятнадцать лет. И она все знает. Все-превсе.

Это родители виноваты.

Это они произвели ее на свет женщиной. А теперь у них пелена на глазах. Либо они лицемеры.

Почему считается, что только молодые могут поступать подло?

В тот вечер родители держали совет.

Гедвика заподозрила недоброе.

Она чуяла: в доме что-то происходит. Вот-вот случится нечто страшное.

Она встала с постели и босиком, с распущенными волосами, подкралась к двери родительской спальни.

До нее доносились приглушенный голос папа́ и шепот матери. Именно таким мерзким шепотом она обычно передавала папа́ городские сплетни. Вот, значит, как!

Вот, значит, какие они! Никогда ничего не скажут прямо в глаза. Днем улыбочки, притворство, а ночью — тайные совещания.

Иногда родители умолкали. Словно задумывались, что же предпринять.

Стоя в темной прихожей, Вики дрожала от страха и от холода. Она была босая, в одной ночной сорочке.

Где-то сердито капала в раковину вода из водопроводного крана.

Где-то в заводском дворе бухнули дверью.

С этого дня родители больше не спрашивали о ее сочинительстве.

Отец уже не улыбался свысока, как бы заранее все ей спуская. Никто не заглядывал ей через плечо, не задавал вопросов, куда, кому и зачем она пишет и как обстоят у нее дела.

Каждое утро нераспечатанная корреспонденция в папке ложилась на ее столик. Ее оставляла там чья-то невидимая рука.

— Ах, боже мой! Ты уже нас переросла! — сухо обронила мать.

— Судя по твоему зрелому уму, ты стала совсем большая, взрослая, — отклонял ее нежности отец.

Но именно теперь она жаждала, чтобы они расспрашивали ее, просматривали письма из редакции! Вики нарочно оставляла их на столе. Никто не заметил. Тогда она разбросала их по коридору. Письма два дня лежали на плитках пола. Она подглядывала — никому и в голову не пришло их поднять.

Получив из Бржешницы цветную линогравюру, на которой художник Йоза Кубачек изобразил Голубого Принца с амулетом, а рядом с ним — плавающих лебедей, она все-таки не удержалась и побежала на радостях с картинкой к мама́ и Барушке в кухню, а потом к папа́ в канцелярию.

Мама́ и папа́, воздев очки, внимательно посмотрели гравюру, похвалили и вернули, как вещь, принадлежащую постороннему человеку. «Зачем они мучают меня? — терзалась Вики. — Неужели они считают, что так лучше всего обращаться со своей дочерью? В этом их воспитательная мудрость? Ох уж эти два чудака, которые подолгу и глубокомысленно рассуждают о всяких глупостях: что в доме, да что в городе… Мать вообще ничего не смыслит в искусстве. Думает только о ценах, о приданом, о том, что у отца маленькое жалованье. А о чем постоянно думает отец — загадка. Боже, до чего они оба смешны! Убогие люди…»

Бывали дни, когда Вики просто задыхалась.

Она чувствовала себя отторгнутой от мира взрослых. Они не могли и даже не старались вникнуть, что творится в ее душе.

Да они понятия не имеют, какой она испытывает страх перед одиночеством! От этого страха сердце то замирает, то бьется толчками…

Ах, если бы навсегда остаться ребенком!

Но размечтавшись, она по-детски нетерпеливо ждала, чтобы мама́ и папа́ пришли к ней. Умиротворенные, рука в руке. Чтобы все слова были правдивыми. Чтоб родители делили с ней и радость, и горе, и в семье царило бы взаимопонимание. Чтобы все опять было как раньше, когда они ласкали ее, брали на колени, а папа́ что ни вечер играл с ней.

Как давно уже они с папа́ не смотрели в подзорную трубу на звездное небо!

Как грустно жить на свете!

И все-таки, что скажет она им, господи, если они придут к ней, держась за руки?

Не найдет она слов, не решится посмотреть им в глаза.

Она просто обнимет их и заплачет. Да, да! Она выплачется, а потом скажет: «Мама́, папа́! Я люблю вас!»

Нет, все будет иначе. Она потупится и скажет шепотом, стыдливо: «Простите меня, свою негодную дочь — тайную, да, тайную грешницу!»

И прижмется к матери. Поцелует отца.

И все опять будет славно, как прежде.

В тот день великого покаяния, осуждения всех своих ошибок и опрометчивых выводов, она устроит для родителей торжественный обед. Усадит их — своих голубчиков — посредине и будет им прислуживать. После рисовой запеканки с абрикосовым джемом принесет блюдо орехов. Они будут чистить их и есть, а потом долго обсуждать, как случилось, что их Вики блуждала где-то, а мама́ и папа́ кинулись искать ее и тоже блуждали и долго не могли найти.

Но их поиски, к счастью, увенчались успехом.

Она поведает им, краснея, самые тайные мысли.

Они, конечно, сначала придут в ужас. Но затем поймут, что дочь их очистилась и очень… очень страдает.

Между тем промелькнул день, другой, третий… А родители — рука в руке — не приходили.

Был майский вечер. Мать после ужина ушла в гости, а Барушка на посиделки.

Вики и папа́ сидели за обеденным столом.

Они были одни. Одни во всем доме.

Вики убрала тарелки, сняла белую скатерть и постелила другую, темно-зеленую.

Надеялась, что в этот вечер произойдет нечто необыкновенное.

Она говорила как-то неестественно. Не ожидая просьбы, принесла ему халат и домашние туфли.

Папа́ уселся на кушетке, закурил трубку и уткнулся в «Национальную газету».

Вики тоже взяла книгу. Она держала ее раскрытой, делая вид, что читает. Ждала.

Папа́ попросил ее подать карту Чехии.

Она усмехнулась. Карта Чехии?

Ага, это он готовится к откровенному разговору! Укрывшись за газетой, ищет слова, чтобы лучше, убедительней выразить свои мысли…

Она была бы рада помочь ему. «Да ну же, папа́, не смущайся, говори как взрослый человек со взрослым, как мой друг, мой брат!»

Но он пустил дым из своей трубки и засмеялся:

— Иди-ка сюда, Вики! Отыщи самый короткий путь от тврдицкого шоссе до Брандиса над Орлицей.