Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Затем она принялась перелистывать пожелтевшие страницы сочинений циничного фантаста, пренебрегающего всеми правилами приличия.

— Надеюсь, вы одолжите мне эту книгу.

— К вашим услугам, госпожа графиня.

Она посмотрела сверху на молодого человека, который двумя руками придерживал лесенку, деликатно склонив голову. Слезать с тяжелым, в кожаном переплете, томом де Вие было неудобно. Этель повернула книгу корешком вниз и, сощурив глаз, прицелилась им прямо в покрытую густой шевелюрой голову Ченека.

— Ой! — отшатнулся он.

Она рассмеялась, выпрямила ноги и съехала вниз по лестнице.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, ваша милость, — ответил Ченек, ероша свои пышные волосы.

— Вам больно? Простите меня. — Она взяла его за лацканы рабочего халата.

— Я уже потом немного испугался, ваша милость!

— Sagen Sie[26], что вас испугало?

Ченек отвел взгляд от лица женщины, стоявшей очень близко к нему и обеими руками вцепившейся в его халат.

— Скажете или нет?

— Мне показалось, что вы падаете!

— Простите меня! — Она, смеясь, подняла том де Вие, надела шапочку набекрень, озорно щелкнула хлыстиком по столу и со стуком захлопнула за собой дубовую дверь.

Надлежало представить графу Иоахиму хотя бы беглый отчет о состоянии библиотеки и попросить восполнить средства, потраченные на поездки и переписку.

Аудиенция состоялась в конце октября, после того как граф оправился от простуды, которую схватил, слишком часто купаясь в горячей ванне.

Он принимал посетителей в тепло натопленной зале, рядом со своим кабинетом и супружеской спальней.

Энгельберту пришлось изрядное время просидеть в прихожей, где уже нетерпеливо ждали приема главный управляющий и третий посетитель, либодржицкий староста.

День был пасмурный, потемневшее окно окропили капельки дождя. Парк шумел, как прорвавшаяся плотина. Старые деревья дрожали от порывов ветра, точно перепуганное стадо животных.

Несмотря на то, что дверь, ведущая в покои графа, была обита с обеих сторон, до троих ожидавших аудиенции мужчин доносились обрывки взволнованного разговора графа и графини Этель, чей звонкий голосок был слышен особенно отчетливо.

— Я ни за что не останусь здесь на зиму. Я уже написала в Вену, что мы переселяемся туда в октябре, к началу сезона.

— …неотложные обязанности… в Либодржицах…

— Предупреждаю вас, Иоахим, что я тут заболею!

— …преждевременно…

— Если вы не поедете со мной в Вену, я уеду к отцу, в Венгрию!

— …Я не исключаю… на короткий срок…

— Мой отец не упустил бы такой возможности.

— …чрезвычайные усилия…

— Если вы займете это кресло — потом советника… Я обеспечу через дядю ссуду для вашего венгерского поместья…

В прихожей было совсем уже темно. Главный управляющий Винклер встал, поправил воротничок сюртука, кашлянул с досадой и, заложив руки за спину, принялся мерить шагами прихожую.

Энгельберт сидел, казалось, с равнодушным видом.

Староста разглядывал висевшие на стенах акварели, где были запечатлены знаменитые хильгерсдорфовские скаковые лошади.

Каждый из троих мужчин тяготился молчанием, и каждый ждал, что его вот-вот пригласят войти.

О чем спорили, по временам довольно резко, граф и графиня?

Если староста ощущал неловкость оттого, что является косвенным свидетелем супружеской ссоры, то Ченек, по непонятным причинам, был приятно взволнован, а напрягавший слух управитель Винклер окончательно уверился в своих предположениях — именно, что молодая графиня будет бременем для либодржицкого поместья, доходы с которого и без того отчислялись убыточным поместьям в Енбахе и в Венгрии. Он был согласен с графом: ему следовало быть здесь, при главной конторе, хотя бы до Рождества, тем более что дебаты в сейме завяли и палата дворянских депутатов бездействовала перед лицом постоянной оппозиции.

Обстановка в Вене и верно становилась со дня на день все хуже. Расшатывалась экономическая основа целой империи. Движение «Отделимся от Рима!» крепло, и граф Тун, будучи не в силах умиротворить сейм, терял доверие короны.

В дождливый сентябрьский день, когда граф Иоахим упрашивал свою супругу отказаться от желания играть той осенью заметную роль в венском большом свете, а трое молчаливых посетителей ждали приема в темной прихожей у графского кабинета, — в тот день империя еще не имела исполнительной власти.

Утром того дня из Вены поступила телеграмма, где спрашивалось, не займет ли граф Иоахим Хильгерсдорф-Бонпланд пост министра земледелия в будущем кабинете графа Кляри.

Кабинет был сформирован на платформе отмены, как того требовала оппозиция, равноправия языков. Граф Иоахим по телеграфу же отказался от предложения графа Кляри. У него были важные доводы — состояние здоровья и неотложные дела в своем поместье. Кроме того, граф Бонпланд опасался — и это было решающим аргументом, — что он окажется чересчур далеко от своей молоденькой жены.

Охотнее всего он держал бы ее здесь, в этом захолустье.

Слуга пригласил Ченека первым.

Граф Иоахим сделал несколько шагов ему навстречу и подал дрожавшую от волнения руку.

Графиня Этель стояла, отвернувшись к окну. Смотрела на улицу сквозь залитое дождем стекло.

— Прошу прощения, дорогая. Теперь я должен заняться кое-какими делами.

Она обернулась.

— В последний раз спрашиваю вас, Иоахим, примете или не примете?

— Вопрос уже решен. Я не приму! — устало произнес граф и повернулся к Ченеку.

Этель вышла, надменно вскинув голову.

Граф Иоахим еще с минуту смотрел на закрывшуюся за ней дверь, словно о чем-то раздумывая. Потом почти по-отечески взял Ченека за руку:

— Дружище, ты намерен, как я понимаю, рассказать, как идут дела в библиотеке, — медленно, с трудом подбирая слова, сказал он. — Но сегодня я совершенно не в состоянии этим заняться. В другой раз. Когда все уляжется. Прошу тебя, попозже.

— Как будет угодно вашей милости.

— Передай — чтобы мне не звонить — господину Винклеру, пусть войдет.

Семнадцатого октября министерство Кляри отменило указ о равноправии языков. Правительство попало из огня да в полымя.

Хотя граф Иоахим не мог разделять позицию возмущенных ограничениями чешских депутатов, он тем не менее предрек недолгое существование кабинету Кляри, который был его приятелем и шафером на первой свадьбе. Будучи умеренным политиком, он рассудил, что Кляри зашел чересчур далеко в своих уступках, а главное — своим обещанием не применять четырнадцатый параграф забаррикадировал запасной выход, привычную лазейку каждого австрийского правительства.

Он как в воду смотрел.

Уже в том дождливом ноябре 1899 года стало ясно, что граф Кляри не сумеет провести через парламент даже самые неотложные законопроекты. Его отставка была не более чем учтивым поклоном в сторону монархии.

Какая же сомнительная, сугубо «титульная» честь для него, отпрыска старинного аристократического рода, графа Иоахима Хильгерсдорф-Бонпланда, побыть два-три месяца министром земледелия в венском балагане, который всегда его шокировал!

Обманутые надежды своей супруги занять исключительное положение в осеннем венском сезоне он вознаградил, купив роскошный автомобиль фирмы «Пангард и