Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— И потом?

— Потом она укладывает его спать; пощупает, мягкая ли постель. Мы ведь, сударь, все матрасы в замке заново набивали, дескать, все тут, в Чехии, жестко… Бежать мне надо, сударь, грелку горячую в постель барону Човелю, племяннику ее милости, приготовить. Ноги у него зябнут. Благодарствую, сударь, прощайте!

И Франц быстро зашагал в сторону замка.

Репортер перелез через ограду, дабы не выходить через главные ворота.

Он ощупью пробирался по лесной тропке, сделав, подобно подлинному исследователю, вывод, что в семье Этель, сохранившись на протяжении восьми веков, по сю пору были живы обычаи христианского рыцарства, согласно которым дамы готовили для рыцарей омовение, бросая в горячую воду охапку роз без шипов.

Выполняя свои обязанности, девушки при всем своем желании не могли брать в расчет, стыдится ли рыцарь своей наготы. Однако они чувствовали свою невольную вину и старались смягчить недовольство рыцаря милой улыбкой, ласковым, кротким словом, как это делает мать, купая свое дитя, которое плачет, упирается и рвется из рук. Вытерев рыцаря и умастив его тело розовым маслом, девушки приносили ему извинения за причиненное неудобство, убирали помещение и с поклоном, скромно удалялись.

Именно в рыцарскую пору укрепилось у женщин всеобщее мнение, что мужчина страдает, если на нем нет платья.

Граф Иоахим, конечно же, не юноша Парсифаль, которого, невзирая на его стыдливое сопротивление, раздели и хорошо выкупали четыре девицы в замке Граальсбург.

А далее старинный обычай велит молодой супруге проверить, мягка ли постель ее супруга-рыцаря, подать ему, чтоб он хорошо спал, горячую хмельную медовуху — о чем мы, черт побери, совсем забыли спросить Франца.

В либодржицкую гостиницу, где ждала его короткая, скрипучая кровать, репортер пришел в смятенном состоянии духа. Он долго ворочался с боку на бок на своем жестком соломенном тюфяке, гадая, что произойдет в ближайшем будущем.

Глава восьмая

В КОРДЕГАРДИИ

Граф Иоахим обнаружил, что младший лесничий Энгельберт не только хорошо воспитан, знает языки и приятен в обхождении, но, кроме того, умеет обделывать рога, потрошить, препарировать и набивать чучела зверей и всего лучше чучела птиц. Граф пригласил его на беседу.

— Herein![23] — сказал слуга Ченеку, одетому в форменную тужурку.

Ченек остановился в пяти шагах от письменного стола и отвесил поклон.

— Ты хотел бы служить в замке?

— Как прикажете, ваша милость.

— У тебя хороший почерк?

— Смею надеяться.

— Возьмешь на свое попечение архив замка, разберешь библиотеку и представишь мне отчет об ее состоянии. Затем будешь рассматривать и переводить адресованную мне чешскую корреспонденцию.

Беседа на том бы и закончилась, если бы тут не отворилась дверь и в комнату не вошла бы графиня Этель.

— Guten Morgen[24], Иоахим!

— Мой секретарь по чешским делам, — представил ей Ченека граф.

Очутившись лицом к лицу с молодой женщиной, Ченек низко поклонился, чтобы скрыть свое замешательство. А когда выпрямился, увидел устремленный на него взгляд девичьих, но очень холодных глаз, с юных лет привыкших смотреть на склонившихся в глубоком поклоне мужчин, обязанных молча ждать, пока с ними соизволят заговорить.

Граф махнул рукой, дав понять, что разговор окончен.

— Да, еще минуточку, Энгельберт, — сказал он вдогонку Ченеку, уже взявшемуся за бронзовую дверную ручку. — Разбери как можно быстрее канцелярские документы да отдели венгерские бумаги от тирольских и чешских!

Распоряжение графа Иоахима делало ему честь. Он, стало быть, преследовал не только практические цели, возникавшие в связи с политической деятельностью, с разделенными на три части владениями, но интересовался также архивной наукой.

Подробности обсуждались еще несколько раз, с участием графини Этель. Было решено, что Ченек съездит в Вену, осмотрит архив в Тршебони и устройство архива графов де Коллальто в Бртнице, в Моравии.

Возвратившись, Энгельберт с присущей ему добросовестностью принялся, перво-наперво, отделять канцелярские документы от архивных бумаг, кои в прошлом складывали как попало, так что на поиски нужных документов тратилось много времени.

Одновременно он сверял книги по каталогу 1855 года, составленному профессором Якобом Лунгерсхаузеном в Вене, и начал комплектовать особую библиотечку из книг, которые могли бы быть полезны для служащих канцелярии и персонала лесничества. Работу несколько затрудняла устаревшая лунгерсхаузеновская опись либодржицкой библиотеки, имевшая множество разделов: рукописей, естественных наук, мифологии, истории. За ними следовали раздел философии, книги о путешествиях, романы, планы городов и атласы — всего пятнадцать тысяч томов. По желанию графа Иоахима, Ченек еще должен был скомплектовать раздел военной литературы вместе с геометрией и математикой, включить в инвентарную опись новые поступления и непременно найти подобающее место для привезенной из Венгрии в одиннадцати ящиках личной библиотеки ее милости графини Этель.

Энгельберт сделал заключение, что библиотека и архив находятся в плачевном состоянии. Он нашел покрытые пылью пачки неучтенной корреспонденции, предложения букинистов и счета от них, говорившие, что многие рукописи и книги, взятые случайными посетителями и исследователями, не были возвращены, а затем вновь оными же букинистами предлагались.

Ченек попросил помочь ему своего бывшего одноклассника, ныне учителя, Франтишека Жалоудека. Для начала они разобрали документы и прикинули, как разместить библиотеку графини.

С этой целью Ченек стал учить венгерский язык.

Графиня Этель приходила иногда в утренние часы, после конной прогулки.

Они вдвоем определили место для ее библиотеки — между старинной печью в стиле барокко и полками с архивом, в расположенном посредине самом большом помещении — в бывшей кордегардии, где под потолком был подвешен на цепях огромный кайман, которого застрелил ездивший охотиться на Амазонку отец графа Иоахима.

Прежде всего, однако, предполагалось снять со стен коллекцию оружия, убрать несколько комплектов рыцарских лат и чучело пони, облезлой лошадки самого графа.

Ввиду того, что библиотеку графини следовало устроить как единое целое и украсить позолоченной резьбой, потребовалось выписать из Вены краснодеревщика.

…Графиня влетела в библиотеку, разрумянившись от свежего лесного воздуха.

— Доброе утро!

— Доброе утро, ваша милость!

Она бросила на кресло хлыст и жокейскую шапочку.

Ченеку нередко приходилось держать лесенку, когда графиня взбиралась под самый потолок взять с верхней полки какой-нибудь роман. Он видел ее серебряные с бубенчиками шпоры на высоких сапожках, колени, упиравшиеся в перекладину, нашивку из замши на бриджах, под разошедшимися полами смешного, куцего фрака.

— Вы перепачкаетесь в пыли, ваша милость!

Она прищурилась:

— Sie Herr Engelbert… ekelhaft[25] в пыли!

На ее лице забавно смешались лукавая мальчишеская улыбка и детская страсть к запретному чтению. Она держала в руках том де Вие, стирая с него тряпочкой пыль. Этель при этом выгнулась наподобие лука,