Коротая время - Уильям Эрхарт

– Согласно положениям Женевской конвенции о военнопленных, – выпалил я, – я могу сообщить вам только своё имя, звание, род войск, дату рождения и служебный номер. – В ту же минуту я пожалел о своих словах, но уже не мог вернуть их назад.

– В чём значимость треугольного бобра? – спросил экзаменатор.

Меня уже было не остановить:

– Моё имя – Эрхарт У. Д., сержант Корпуса морской пехоты США, тридцатое сентября 1948 года, 2279361. – Я не мог сказать ничего другого. Я чувствовал, как моё лицо горит огнём от смущения, а лоб покрылся испариной.

– В чём значимость бородатого моллюска? – спросил экзаменатор.

– Моё имя – Эрхарт У. Д., сержант Корпуса морской пехоты США, 09.30.48, 2279361, – сказал я деревянным голосом. Боже, о Боже, ты выставляешь себя дураком! Что я тут забыл? Я не хочу быть в ДИ. Идите в жопу со своим сраным братством! Вам что-то не понятно? Оставьте меня в покое проклятые ублюдки! Оставьте меня!

– Каково первое правило…

– Эрхарт У. Д., – выкрикнул я. – Сержант морской пехоты США…

Вдруг моё лицо стало влажным – экзаменатор держал мой водяной пистолет, направив на меня и выпуская струю за струёй бургундского вина мне в глаза. Барт! Ты предатель! Зажёгся свет, братья издавали восторженные крики, смеялись и хлопали меня по спине. Оскар Беннет тряс мою руку, братья столпились вокруг меня, толкали и хлопали по спине; я ненавидел их всех, ненавидел себя за то, что выглядел дураком; я пытался смеяться, пытался притвориться, будто всё это одна большая хохма; я едва мог дышать, я задыхался, задыхался.

Каким-то образом мне удалось устоять на ногах, не грохнувшись, пока шумиха наконец не утихла, и я смог покинуть комнату для собраний, не пытаясь вылететь оттуда пулей. Я неуклюже спустился вниз по лестнице, быстро просеменил мимо других присягнувших, не проронив ни слова, и растворился в прохладной ночи.

15

На рынке было людно, покупатели и продавцы с товарами заполонили центральную улицу Хойана. Сондерс с трудом ведёт джип сквозь море чужих лиц, громко болтающих и щебечущих на своём странном языке, ни слова из которого мы не понимаем. Я нервничаю от такого близкого контакта, от этой давки. Я проверяю винтовку – не забыл ли дослать патрон в патронник и снять с предохранителя. Люди так близко, что я могу протянуть руку и дотронуться до их конических соломенных шляп или треснуть по голове прикладом. Они, кажется, не замечают нас. Только ценой невероятного усилия нам удаётся оттеснить людей в сторону и продвинуться вперёд. Это паранойя или они намеренно пытаются помешать нам? Никогда не знаешь, что в головах у этих людей. У стариков с длинными жидкими бородёнками. У старух с чёрными зубами и глубокими морщинами. У детей с немытыми ушами, вокруг которых роятся мухи. Все они – непроницаемы. И нет ни одного молодого человека. Никогда. Где сыновья и братья этих людей? Мне хочется крикнуть Сондерсу: «Езжай вперёд! Газуй! Дави этих ублюдков, если они не хотят подвинуться!» Ради этого я прибыл сюда? Зачем я здесь? Раньше у меня была причина – вот она, буквально лежит в кармане, – но я утратил её, она пропала; она где-то там, на рынке, затерялась среди моря чужих лиц; я не могу отыскать её и от этого мне больно. Тот ребёнок – эй! У того ребёнка граната! «Джимми, Джимми! У ребёнка граната! Дави его!» Одним прикосновением пальца, едва заметным усилием, дюжина пуль из неумолимой 5,56-миллиметровой винтовки отбрасывают мальчика назад в толпу, его руки и ноги болтаются, как у тряпичной куклы, граната выкатывается из его руки, как яйцо, готовое разбиться. И вот мы проезжаем мимо, пригибаемся, вздрагиваем и ждём, а потом раздаётся взрыв и воздух наполняется криками раненых и умирающих…

– Эй! Эй, Билл! Проснись!

– Что?! – Я резко сел в постели. Майк взял меня за руки чуть выше локтей, прижимая их к бокам. Я тяжело дышал и взмок от пота; у меня колотилось сердце.

– Тебе приснился кошмар, – тихонько произнёс Майк.

– О, Господи, – сказал я, бессильно опустив голову на грудь Майку. Он обнял меня, поглаживая рукой по спине.

– Ты в порядке? – спросил Майк.

– Да, вроде бы. Ух. Где я?

– В Сан-Франциско. У меня, – ответил Майк.

В голове у меня начало проясняться. Мы стояли в доках Окленда. Майк встретил меня у корабля прошлым вечером.

– Да, в порядке. Теперь всё нормально.

– Что было на этот раз? – спросил Майк.

– Помнишь того мальчика, о котором я тебе рассказывал? У которого была граната?

– Ага.

– Вот он, – сказал я, когда Майк отпустил меня. – Знаешь, что интересно? За все эти годы я не припомню, чтобы мне хоть раз приснилось, как я убиваю вооружённых солдат в перестрелке. Снятся всегда те, кого я никогда не наблюдал на субботних сеансах.

– Ну, вряд ли бы Джон Уэйн стал убивать женщин и детей. – Майк рассмеялся.

– И это не удивительно, – сказал я. – Единственная война, в которой он участвовал, разворачивалась в Голливуде. Другое дело – Оди Мерфи. Ты знал, что он был самым награждённым солдатом во Второй мировой? Блин, он должно быть повидал всякой дичи. А потом вернулся и провёл жизнь, снимая «сквозь-ад-во-славу», «это-был-высочайший-опыт-в-моей-жизни» и «вам-стоит-попробовать-парни» фильмы. Что заставляет человека вот так торговать правдой?

– Деньги, я полагаю, – сказал Майк, мотая головой. – Не знаю. Может, это и был высочайший опыт в его жизни.

– Да, может быть, – сказал я. – Я знал одного парня – разведчика по имени Тёрстон, из Кентукки. Как-то раз он мне сказал: «Это, блин, не что иное, как старая добрая охота на белок, только белки покрупнее». Его убили в Хюэ-Сити. Но я никогда не чувствовал особого сожаления из-за этого. Не то, чтобы я хотел его смерти, ничего такого, понимаешь? Я просто думаю, для него действительно не было никакой разницы между белками и людьми. Страшно подумать, сколько таких разгуливают на свободе.

– Ага, – рассмеялся Майк. – И половина из них – в Вашингтоне.

– Только половина? – сказал я. – Не думаю, что среди них есть хоть один, кому есть дело до кого-то, кроме себя. Правда, справедливость и американский путь означают нехилые дивиденды, выгодные правительственные