Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

class="p1">Рубашку почти удаётся застегнуть самому. На двух нижних пуговицах левая кисть сдаётся: ткань скользит, петля никак не ловится.

— Давай, — говорит Вера от двери.

Я убираю руку.

Она застёгивает пуговицы, приглаживает воротник и пальцем проверяет, не попал ли край на чешую.

— Сегодня хуже?

— Тянет сильнее.

— Врачу скажешь до заседания. Не после.

— Скажу.

Вера щурится, но спорить не начинает. С кухни пахнет пригоревшим кофе.

До службы мы едем молча. Возле входа стоят машины комиссии, на ступенях курят журналисты. Один поворачивает голову в нашу сторону, и Вера крепче берёт меня за руку.

— Я останусь в коридоре.

— Тебя вызовут по ткани.

— Значит, войду. А потом снова буду ждать.

Она поправляет мне воротник, хотя с ним всё в порядке.

— Позвони, когда закончится.

— Обязательно.

Внутри Сергей подпирает стену у тяжёлой двери. Увидев меня, отлипает от неё.

— Готов?

— Нет. А ты?

— Вообще нет.

Секретарь зовёт нас. Дверь распахивается, и я сразу вижу Ольгу в первом ряду.

Она тоже видит меня.

Глава 23. Не один виноват

Роман

Дверь за спиной закрывается с металлическим лязгом.

Ольга сидит в первом ряду. Волосы стянуты в знакомый низкий хвост, тонкая папка прогнулась под пальцами. Я прохожу совсем рядом. Она не отводит глаз, я тоже. Только возле её кресла сбиваюсь с шага.

Веру оставили ждать вызова в коридоре. Сергей садится справа и задевает локтем подлокотник.

Председатель раскрывает старое дело. Дату пожара и прежний вывод я слышал десятки раз. Потом она произносит новое: повторные испытания формы, образцы из разных партий, неучтённый отказ ткани.

Я смотрю на разложенные снимки, а вижу то окно на третьем этаже.

— Роман, решение войти до прибытия второй группы приняли вы?

— Я.

Позади скребут ножкой стула. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: это не Ольга. Она сидит так же прямо.

— О состоянии перекрытий вы знали?

— Дом старый. Огонь уже шёл внутри стен. Что именно держится, а что нет, мы тогда не знали.

— Что было безопаснее для группы?

Большим пальцем я цепляю край столешницы. Плечо тянет уже сейчас, хотя левая рука просто лежит на колене.

— Ждать второй расчёт.

— Почему не стали ждать?

В прежнем протоколе для ответа хватило одной строчки. «Обнаружил пострадавшего, оценил угрозу жизни как непосредственную». Я сам её надиктовал и потом повторял, пока слова не перестали что-либо значить.

— Мужчина стоял в окне на третьем этаже и бил ладонями по стеклу. За ним был дым, я уже почти не видел комнату. Подкрепление обещали минут через семь. Я решил, что семь минут у него нет.

Председатель перелистывает страницу.

— С людьми вы это обсудили?

— Нет. Скомандовал идти.

— Корнев имел право отказаться?

Я всё-таки смотрю на Ольгу. Её большой палец раз за разом трёт сгиб папки.

— По уставу — да. Но командиром был я. Миша мне верил. Он пошёл первым, потому что приказал я.

Дальше меня ведут по маршруту: где остался Сергей, через какой подъезд мы вошли, на каком пролёте посыпалась штукатурка. Я отвечаю. Иногда вижу комнату целиком, до чёрной полосы на обоях. Иногда вместо ответа приходит только мокрая ступень под сапогом, жар возле щеки и Мишин крик, в котором уже нельзя разобрать слов.

— В какой момент отказала левая рука?

Вот здесь мои нынешние показания расходятся со старыми.

— Я подставил плечо под перекрытие и начал менять тело. Куртку сразу затянуло на спине. Рука осталась согнутой, локоть не шёл дальше. А потом уже сверху прилетело.

— В первом протоколе вы связали потерю движения с ударом.

— Связал. Я тогда сам был уверен, что меня сначала ударило. После испытаний мы с Сергеем снова прошли всё по секундам. Куртка зажала меня раньше.

Председатель несколько секунд сверяет мои слова с бумагами. Затем кивает женщине из лаборатории.

Она подтягивает микрофон, едва не опрокидывает стоящий рядом стакан и раздражённо отодвигает его. Перед ней четыре фотографии: архивный материал, кусок моей куртки, форма Сергея и форма Дениса.

— Такая последовательность возможна, — говорит она. — Пока образцы сухие, разницу почти не видно. Намочили, нагрели — и ткань из готовых изделий села заметно сильнее контрольной. Стала жёсткой. Если плечи и спина увеличились, куртка могла стянуть руку.

— Могла ли эта ткань сама стать причиной обрушения? — спрашивает один из членов комиссии.

— Нет. Мы оцениваем поведение материала, а не состояние здания.

— Мог командир удержать перекрытие, если бы форма соответствовала требованиям?

— Этого лаборатория установить не может.

Я неожиданно благодарен ей за ответ. Было бы слишком легко получить бумагу, в которой написано: правильная куртка обязательно спасла бы Мишу. Никто этого не знает.

Следующим выступает Сергей.

Он рассказывает, как после пожара его куртка стала теснее. Ещё двое жаловались на жёсткие швы. Все тогда были мокрыми, обожжёнными, кто-то не мог стоять. Повреждённую одежду списали вместе с остальным снаряжением.

— А в расследовании жалоб нет. Почему?

— Мы не связали их с гибелью Миши, — отвечает Сергей. — Роман считал, что руку отняло от удара. Бумаги на ткань были в порядке.

— Что изменилось?

— Денис получил похожую травму в новой куртке. Проверили остальные и нашли тот же материал.

Ольга вскидывает голову.

— В новой? Вы и после Миши выдавали это людям?

Председатель просит её не перебивать. Ольга будто не слышит.

— Мы не знали, — голос Сергея садится. — Как только поняли, партии остановили.

— А мой муж умер, потому что тогда вы не поняли?

Ответа нет. Я уже готов сказать привычное: виноват я, спрашивайте с меня. С одной причиной легче. И ненавидеть нужно только одного.

Но сегодня я пришёл говорить правду.

— Миша погиб после моего приказа, — произношу я. — Я вошёл раньше, хотя для группы безопаснее было ждать. Плохая куртка помешала мне удерживать перекрытие. Оба факта существуют одновременно.

Ольга медленно переводит взгляд на меня.

— Значит, теперь вы считаете, что виновата одежда?

— Я считаю, что прежнее расследование увидело только моё решение. Оно было рискованным. Я бы не повторил его сейчас. Но форма тоже подвела нас, и об этом вы должны знать.

У неё дрожат губы. Ольга быстро отворачивается, несколько раз моргает и снова смотрит прямо.

— Почему вы тогда исчезли?

Вопрос не относится к заключению комиссии. Председатель уже хочет её остановить, но я отвечаю:

— Потому что мне было проще решить, будто никто не хочет меня видеть, чем спросить.

Сергей рядом тяжело выдыхает.

— Проще? — повторяет Ольга.

— Нет. Трусливее.

Она смотрит на меня ещё несколько секунд, затем опускает глаза к папке.

Комиссия вызывает Веру. Она входит, находит меня взглядом и садится рядом с женщиной