Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

Спорить бессмысленно: полгода назад именно так бы и сделал.

В раздевалке рубашка становится отдельным испытанием. Я справляюсь со всеми пуговицами, кроме манжеты. Ногтем её не подцепить, пальцы скользят. Минуты через две открываю дверь.

— Простите, поможете?

Медсестра защёлкивает пуговицу и тут же возвращается к бумагам. Для неё это занимает секунды. Для меня просьба всё ещё весит слишком много.

Комиссия совещается почти час. В коридоре я изучаю фотографии старых выездов. На одной нахожу себя: лет на десять моложе, без седины, обе руки лежат на плечах товарищей. Я пробую так же поднять левую. До уровня груди доходит, выше уже больно.

Дверь открывается.

— Заходите, Роман.

Председатель говорит спокойно. Я понимаю ответ по его лицу раньше, чем он начинает.

Вернуться к прежней полевой нагрузке я не могу. Левая рука слабее. Долго оставаться внутри опасно. Сильное изменение тела требует слишком много времени на восстановление. Руководить группой на выезде, если сам не способен выполнить любую задачу вместе с людьми, комиссия пока не рекомендует.

Каждая фраза ожидаемая.

И всё равно внутри что-то обрывается.

Полтора года я говорил себе, что ухожу временно. Ещё один курс лечения. Ещё месяц упражнений. Ещё немного — и рука поднимется выше, чешуя перестанет застревать у шеи, я снова стану прежним.

Комиссия отменяет это «когда-нибудь» за несколько минут.

— Возможна работа в обучении, — продолжает председатель. — Разбор операций, подготовка групп, консультации. После дополнительной проверки — отдельные короткие выезды. Без длительной нагрузки и тяжёлой работы левой рукой. Решение по каждой задаче принимает действующий командир.

— То есть Сергей.

— Да.

— А если он считает, что я должен выйти?

— Вы всё равно обязаны оценить состояние и отказаться, если плечо не выдержит.

Я невесело усмехаюсь.

— Вы многого хотите.

— Вы сами подали документы, Аверин.

Я подписываю, что ознакомлен с решением, и выхожу.

Телефон лежит в кармане. Вера просила позвонить. Я дохожу до машины, сажусь за руль и несколько минут смотрю на её имя.

Если скажу правду, она ответит, что это всё равно возвращение. Что обучение и короткие выезды тоже важны. Возможно, обнимет. И мне станет легче.

Именно этого я боюсь.

Вера сейчас строит новую работу, получает договоры на собственное имя, собирает вокруг себя людей. Её жизнь наконец движется вперёд. А рядом окажусь я — мужчина, у которого после тяжёлого дня не застёгиваются пуговицы. Который может отменить поездку из-за плеча. Которому понадобится помощь завтра, через год, возможно, всегда.

Я звоню.

— Ну? — отвечает Вера сразу. Вокруг неё стучат машины. — Что сказали?

— Вернуться могу. Обучение, консультации. Иногда выезды.

— Роман, это же...

— Мне нужно ехать. Потом поговорим.

Я отключаюсь прежде, чем слышу радость в её голосе.

Следующие дни я действительно работаю. Сергей даёт старые планы зданий, просит посмотреть новые инструкции для молодых драконов. Я прихожу в службу рано, ухожу поздно. На короткие выезды меня пока не отправляют.

Вера тоже занята. Мы видимся вечером, иногда остаёмся друг у друга. Я помогаю ей развозить еду по мастерским, она проверяет, не давит ли новая рубашка на чешую.

Внешне ничего не меняется.

Только я перестаю говорить о будущем.

Когда Вера предлагает после окончания срочного договора съездить на неделю к морю, отвечаю: «Посмотрим ближе к сроку».

Когда она говорит, что осенью может искать помещение побольше, я обсуждаю аренду и ни разу не произношу «мы посмотрим».

Когда оставляет у меня вторую щётку, я не освобождаю полку. Просто ставлю рядом со своей.

Мне кажется, я действую осторожно. Не обещаю того, чего, возможно, не смогу выполнить. Не привязываю Веру к жизни, о которой она пока ничего не знает.

Она замечает через четыре дня.

Мы остаёмся вдвоём в её мастерской. Вера закрывает кассу, я складываю со стола куртки. Она вдруг забирает одну у меня из рук и кладёт обратно.

— Что происходит?

— С чем?

— Со мной.

— Ничего.

Её глаза вспыхивают.

— Прекрасно. Тогда почему ты уже неделю говоришь со мной только про сегодняшнее утро и сегодняшний вечер?

— У нас у обоих много работы.

— Про море я спросила после работы. Про осень тоже.

Я молчу.

Вера обходит стол и становится напротив.

— Что комиссия сказала кроме того, что ты мне пересказал за двадцать секунд?

Отступать некуда.

Я рассказываю. Про прежнюю нагрузку. Про руку. Про то, что полное восстановление уже никто не обещает. Чем дольше говорю, тем сильнее бледнеет Вера.

— И ты решил скрыть это от меня?

— Я не скрывал. Просто не хотел превращать каждую встречу в обсуждение моего плеча.

— Поэтому отменил всё, что дальше следующей недели?

Я смотрю на женщину, у которой наконец начинается собственная жизнь, и заставляю себя сказать то, что считаю честным:

— У тебя сейчас наконец начинается нормальная жизнь. Не хочу становиться её проблемой.

Глава 27. Не решай за меня

Роман

Вера смотрит на меня так, словно я только что заговорил на незнакомом языке.

— Проблемой, — повторяет она.

— Я плохо сказал.

— Нет. Очень понятно.

Она отходит к окну, скрещивает руки на груди. В мастерской уже выключен верхний свет, горит только лампа над столом. Я вижу усталость на её лице и убеждаю себя, что именно поэтому должен закончить разговор сейчас.

Пока мы ещё можем остановиться.

— Иногда мне понадобится помощь, — говорю я. — Не только застегнуть рубашку после тяжёлого дня. Я могу сорвать планы, потому что рука не поднимается. Могу ночью не вернуть человеческий вид до конца. Если меня допустят к выездам, профессия всё равно останется опасной.

— Я знаю.

— Ты видела только несколько недель.

— Я видела тебя после нагрузки. Видела шрамы. Знаю, что плечо болит и не станет прежним.

— Знать и жить с этим каждый день — разные вещи.

Вера резко поворачивается.

— А ты уже успел пожить со мной каждый день? Когда?

— Я говорю о будущем.

— Нет. Ты его как раз старательно отменяешь.

Её голос становится громче. Я заставляю себя не отвечать так же. Если мы оба сорвёмся, я скажу лишнее.

— Именно потому, что думаю о тебе.

— Как удобно.

— Вера.

— Что «Вера»? — Она ударяет ладонью по столу. Катушка ниток подпрыгивает и катится к краю. — Ты неделю врёшь мне, что ничего не случилось. Перестаёшь обсуждать любые планы. А теперь объявляешь, что делаешь всё ради меня.

— Я не врал.

— Ты сообщил мне решение комиссии так, будто речь о расписании занятий. Промолчал, что полного восстановления больше не ждут. Промолчал, что сам из-за этого чувствуешь. Это и есть ложь, Роман. Очень вежливая, очень заботливая, но ложь.