Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

— Хорошо. Мне страшно. Так достаточно честно?

Она замирает.

Слова уже вырвались, и вернуть их нельзя.

— Я год собирал это тело по частям, — продолжаю я. — Каждый месяц врачи говорили: посмотрим дальше. Я думал, что однажды проснусь прежним. Не проснулся. Комиссия сказала это вслух. И я не знаю, что будет через год.

— Никто не знает.

— У большинства людей хотя бы застёгиваются собственные пуговицы.

Вера закрывает глаза и медленно втягивает воздух.

— Вот оно.

— Что?

— Ты считаешь, что я выбирала мужчину по способности застегнуть манжету.

— Не передёргивай.

— А что ты предлагаешь? Я говорю, что хочу быть с тобой. Ты отвечаешь: нет, потом тебе станет тяжело, поэтому я заранее всё решу.

Я стискиваю челюсть. Именно так это и звучит, но отступить сейчас кажется ещё страшнее.

— Сейчас у нас несколько хороших недель. Дальше начнётся обычная жизнь. Моя рука, твоя работа, отменённые поездки, врачи. Ты можешь однажды понять, что не на это соглашалась.

— Могу.

Ответ бьёт в грудь.

Вера подходит ближе. Глаза у неё блестят, но она не плачет.

— Могу пожалеть о чём угодно. Могу устать. Разозлиться. Могу через десять лет возненавидеть звук твоего будильника. А ты можешь возненавидеть мою привычку оставлять нитки во всех карманах. Отношения вообще не выдают с гарантией.

— Моё плечо — не нитки.

— Конечно. Поэтому ты должен говорить мне правду. Просить помощь, когда она нужна. Отказываться от выезда, если не можешь. А я сама решу, что готова выдержать.

— Я хочу защитить тебя.

— Нет.

Она произносит это совсем тихо, и я замолкаю.

— Ты боишься, что я когда-нибудь посмотрю на всё это и уйду, — говорит Вера. — Боишься настолько, что решил уйти первым.

Я не отвечаю.

Потому что она попала точно.

Полтора года я переживал чужие взгляды. В них были жалость, отвращение, вина, облегчение, что под обрушением оказался не кто-то другой. Я научился уходить раньше, чем меня попросят. Не звонить Сергею. Не приходить к группе. Отказываться от приглашений.

С Верой всё стало опаснее. Она уже видела меня без рубашки и не отвернулась. Осталась на ночь. Заговорила об осени так, словно я буду рядом.

И я испугался дня, когда она передумает.

— Да, — произношу я. — Боюсь.

— Бояться можешь сколько угодно. Отказывать себе от моего имени — нет.

— А если ты всё-таки уйдёшь?

— Тогда это будет мой выбор. И ты переживёшь настоящий отказ, а не тот, который придумал за меня.

Голос у неё срывается на последнем слове. Вера отворачивается, быстро надевает пальто.

Я делаю шаг к ней.

— Подожди.

— Зачем? Чтобы ты ещё раз объяснил, как заботливо меня бросаешь?

— Я не сказал, что бросаю.

— Тогда что ты сейчас делаешь, Роман?

Я открываю рот и снова закрываю. Получается, даже названия этому у меня нет.

— Понятно, — говорит Вера.

Она гасит лампу. На улице запирает мастерскую и сразу направляется к остановке.

— Я отвезу.

— Сегодня не надо.

— Уже поздно, Вера.

— А я всё равно хочу доехать одна.

Я успеваю сделать шаг за ней, но останавливаюсь. Только что требовал права решать вместо неё; хватит хотя бы сейчас.

— Напиши, когда будешь дома.

Вера коротко кивает. У светофора загорается зелёный, она переходит улицу и исчезает за аптекой. Сообщение «доехала» приходит через сорок минут. Я отвечаю «спасибо» и стираю ещё пять фраз.

Сплю урывками. В семь утра уже в службе, хотя занятие начинается позже.

Сергей ничего не спрашивает. Выкатывает в учебный зал тяжёлую раму, подзывает двух молодых драконов.

— Покажи удержание вдвоём.

Проверенную куртку я застёгиваю сам. Вставка Веры свободно ложится на спине. У рамы беру правую опору, левый локоть держу ближе к корпусу.

— Не делите вес пополам и не молчите, — говорю ученикам. — Если у напарника уходит плечо, вы должны узнать об этом от него, а не когда рама поедет вниз.

Сергей, стоящий напротив, смотрит на меня слишком внимательно.

— Готов? — спрашивает он.

— Да.

Мы поднимаем раму.

Первые секунды нагрузка ложится правильно. Потом я делаю плечи шире, чешуя выходит на руки и спину. Куртка раскрывается, не мешая движению.

А левая рука начинает слабеть.

Раньше я бы перенёс вес на правую, стиснул зубы и продолжил. Ученики не должны видеть, что инструктор не справляется. Сергей не должен получить ещё одно доказательство, что комиссия была права.

Боль простреливает от плеча к локтю.

Рама дрожит.

— Ром? — коротко произносит Сергей.

Я могу выдержать ещё секунд десять. Может быть, двадцать.

Вчера я говорил Вере, что её будущие решения лучше знаю сам. Сейчас собираюсь сделать то же самое с Сергеем: решить за него, сколько он обязан удерживать, пока я доказываю собственную силу.

— Хватит.

Сергей смещается под раму, двое учеников подхватывают края. Через секунду груз уже на стойках.

— Сколько рассчитывал? — спрашивает он.

Я сгибаю пальцы. Дрожат, но сгибаются.

— Две минуты точно.

— А прошло сорок семь секунд. На сегодня с рамой всё.

Внутри мгновенно поднимается злость. Хочется потребовать ещё одну попытку: я не так взялся, мало размял плечо, сбился из-за разговора. Любое объяснение подойдёт, лишь бы не отходить.

Один из учеников уже занимает моё место и ждёт команды.

— Принял, — выговариваю я.

Сергей бросает мне холодный пакет. Я прижимаю его к плечу и продолжаю занятие от стены. Молодой дракон слишком поздно переносит вес; я останавливаю их, переставляю его руку ниже, прошу повторить. Он слушает так же внимательно, как пять минут назад.

Никому не понадобилось, чтобы я рухнул рядом с рамой. Я сказал «хватит», Сергей подхватил, работа продолжилась.

Плечо ноет, прежней силы в нём уже не будет. Это тело всё равно моё. Сегодня оно предупредило меня, а я впервые не заставил его замолчать.

После занятия я должен ехать к Вере. И на этот раз не с решением за двоих, а с правдой о себе.

Глава 28. Нормальный разговор

Вера

Я вижу Романа через витрину и сразу замечаю, как он держит левую руку.

Прижимает локоть к боку. Пальцы чуть согнуты. Чешуя осталась на шее среди белого дня.

Сердце проваливается.

Злость никуда не исчезла. Ночью я почти не спала, снова и снова вспоминая его спокойное: «Не хочу становиться проблемой». Но сейчас всё внутри требует распахнуть дверь, усадить, спросить, что произошло.

Я заставляю себя остаться у стола.

Роман сам входит в мастерскую.

Колокольчик звякает. Он закрывает дверь, снимает пальто правой рукой и вешает на крючок. Никакого букета, пакета с едой или другого способа отвлечь меня подарком.

— Можно поговорить?

— Если