Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

монастырей обошел он, но, видя его простоту и худость одежды, ни один настоятель не принял его. Когда же наш игумен сжалился над ним и, видя его твердое желание, после искуса постриг его, инок с ревностью отдался подвижничеству. Три года он пробыл в поварне, работая на братию. Своими руками он колол дрова для приготовления пищи, а в свободное от дел время он пел часы Богу. Потом его приставили к монастырским воротам, и пробыл он тут три года, не отходя никуда, кроме церкви. Затем игумен назначил его служить в трапезе, и, наконец, волею игумена и всей братии он принужден был иметь келью, которую сам построил себе и около насадил огород малый.

Он крепкий постник: ест хлеб с водою, вареную зелень или одну сырую. Постом и воздержанием иссушал он свою плоть, от постоянного поста он худ и бледен. Беспрестанно он в труде, никогда его не видят праздным. То он плетет копытца (т. е. чулки) и клобуки, носит их в город продавать, а на вырученные деньги покупает для братии жито; ничего не берет себе, а если кто ему даст что-либо, он это раздает убогим и нищим; то, поставив в келье своей жернов, он берет из сусека пшеницу и своими руками перемалывает ее, большую часть ночи проводя без сна в трудах и молитве (молитва – орудие для постоянного дисциплинирования воли); то неленостно работает он топором (см. картину). Даже во время труда у него всегда на устах молитва Иисусова: «Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». Ибо молитва – самый благоуханный, самый приятный для Господа фимиам.

Это натура мягкая, кроткая, всецело проникнутая мыслью, что спасения можно достигнуть только трудом, изнурением, молитвою, всевозможным терпением и страданием. Наш старец «прост умом», он не способен к энергичной деятельности, ему не дано создавать, он чужд мира и его дел.

Совсем иного характера уставщик-доместик (см. картину). Это человек столь же сурового аскетизма, сколько и героического дела. Для него недостаточно думать о собственном спасении, он чувствует в себе силы действовать на благо ближних, желает спасти не только себя, но и других. Это муж, способный руководить, положить начало. Он не может заключиться в келье. Он ничего не боится, он готов на все.

Сын богатого и уважаемого человека, он с юных лет обнаружил остроту ума и жажду знания. Будучи отдан «единому от учитель» «книгам учити», он быстро овладел грамотою и, чуждаясь игры, ходил в церковь, где пел и читал. Также и дома он проводил много времени за чтением. Юношей, похоронив родителей, он, презирая мирское, роздал все имущество вдовам, сиротам, убогим и решил постричься в монахи. Обходя монастыри, он долго не мог остановиться. То ему не нравился строй жизни монашеской, то его не принимали, требуя от него большой вклад. Наконец, его приютил наш монастырь. С большим жаром отдался инок подвигам аскетизма, соединяя с этим жажду к чтению. В небольшом монастырском книгохранилище он нашел сочинения Кирилла Философа, жития и творения Василия Великого, Ефрема Сирина, Иоанна Златоуста, Феодосия Печерского (последних четырех упоминает составитель жития Авраамия Смоленского XIII века), Минеи Четьи, Патерик и Пролог[32]. Интересуясь не только писаниями святых отцов, он достал и «Златые Чепи», и «Поучение некоего отца к сыну», и даже «Голубиные книги», в которых рассказывалось о явлениях природы, о сотворении мира и человека, излагались нравственные житейские поучения. Писания эти он достал, перечитал, и не без труда, так как подобные сочинения многими считаются еретическими. Эти книги – апокрифические – отреченные. Многое, чего не было в монастыре, он желал иметь в обители. Некоторые монастырские рукописи были ветхи, растрепанные и в недостаточном количестве, а он думал, что и кто-нибудь другой пожелает прочесть, и он писал сам и приспособил переписчиков, чтобы сделать списки.

Чтение писаний наполнило душу его словесами Божиими, возбудило его мысль. Уносясь мыслью к Страшному суду и прохождениям души чрез мытарства, он написал две иконы Страшного суда с изображением воздушных мытарств и стихи к ним. Возбуждаясь сам зрением этих икон к постоянной памяти о часе смертном и Страшном суде, он и других заставлял останавливаться чаще мыслью на них, чтобы в постоянном размышлении о Страшном суде денно и нощно молились, неосужденно предстать пред престолом Божиим.

Видя такую жизнь инока, игумен поставил его в священники и сделал уставщиком-доместиком. И теперь «не в молчальной келии он жил», а взял на себя труд «корабельника и кормчего, ведущего путь и пристанища», и трудится он ревностно. В соседних с монастырем приходах службы совершаются не всегда благоговейно и часто невразумительно. При невыработанности русского языка, при неумении переводить с греческого на церковнославянский службы представляют смесь греческих слов с русскими. Не понимая этого набора слов, многие во время службы говорят громко о житейских делах. Вот образец из службы в одном кондакаре XII века: «Раби Господа алелугиа; по всей земли алелугиа; ти икоумени алелугиа; о Теос моу алелугиа; Слава тебе Боже, алелугиа». В 8-м гласе: «епи си Коурие илипса, алелугиа, слава тебе, Боже, алелугиа». Пелось это по-гречески и по-славянски рядом. Слова псалмов, может быть, пелись немногими, а всем известное повторялось всеми присутствующими в церкви. Малограмотные, плохо обеспеченные священнослужители отправляют службы без всякого порядка. Сначала приходскими священниками были греки и болгары, они и внесли это смешение. Появившиеся русские не были достаточно подготовлены. Грамотных было трудно отыскать, ставили неграмотных и малограмотных. Впрочем, и таких было нелегко найти: для зажиточных людей это было малопривлекательно, шли главным образом те, кто не имел ничего лучшего. Корма приход давал мало; немного можно было взять с малосостоятельных смердов, а платы были большие: в пользу епископа полагалось внести плату за посвящение и затем еще оброки. Живое слово проповеди раздается редко.

Миниатюра из жития Сергия Радонежского, XVI в.

Новый уставщик не только хороший чтец, он и толкует темное. Сам совершает он литургию с благоговением, много заботится о порядке службы в монастыре, о ее благочинии и строго запрещает в храме небрежение и разговоры. Владея даром слова, он часто в церкви говорит поучения: «Мы созданы, – учит он, – не для того, чтобы есть, пить и одеваться в красивые одежды, а для того, чтобы угождать Богу… Жизнь земная есть война, а для войны нужны оружия, нужны познания опытные: так для брани духовной нужно учиться многому у опытных святых мужей, нужно от них узнать, какое духовное оружие полезно в каком случае. Для ведения успешной войны – одно средство, одно оружие – знание».

Идет слава о новом уставщике-проповеднике в близлежащий город, и