Килейский котел - Андрей Андросов

И правители Доминиона до дрожи в коленях боятся, что однажды через эти естественные переправы на север прибудут гигатраки. У огромных машин огромные недостатки, но одного среди них точно нет — уязвимости. Никто не знает, как воевать с гигатраком в степи. И вряд ли когда-нибудь узнает. Остановить колосса может только другой колосс.

Поэтому северяне боятся и пытаются строить бесполезные форты, затыкая дыры в решете пальцами, поэтому и пытаются договариваться со вменяемыми кланами, чтобы направить ярость кочевников на восток, за океан. Или хотя бы на других кочевников.

Пытались.

— А кто сильнее, бурелом или гигатрак? — в детском голосе сквозило искреннее любопытство.

— На воде сильнее бурелом. А на суше гигатрак.

— Ты скучный, деда.

Извечные разговоры, кто кого заборет. Жаль, нет Логи, он бы с радостью ворвался за соседний стол, начав перечислять недостатки плавучих исполинов и достоинства колесных крепостей. Или наоборот, в зависимости от настроения. Даже если он бурелома в жизни не видел.

Вот только Логи нет и никогда больше не будет — толстяк остался лежать где-то в степи, оставив на память о себе лишь обломок скиммера на грязной свалке. А от остальных и того не осталось, разве что Попутчик знает, где лежат останки. Даже ставшую огромным могильником, изуродованную Стеклянную Плешь все чаще называли иначе — Расколотым Надгробием. Понятно, для кого.

— Как будто сам Надар направил его руку, срезал тварь чисто, как ланцетом. Только крылья в стороны полетели.

— На севере нечасто встретишь драков, даже мелких, — сдул пену с усов пузатый городской стражник с нашивками десятника, — Повезло вам. У нас всех повыбили, а в степь не сунешься.

— Не то слово, повезло. Даже турбину одну нашли.

— Я бы обе отыскал. У меня чутье на сказочные богатства.

— Спешили.

На небольшой сцене в углу взгромоздился на высокий стул жирный музыкант с хорпой. Покрутил колки на струнах, надвинул глубоко на глаза широкополую шляпу и затянул мелодию — ненавязчиво меланхоличную и тоскливую до одурения. Сидящие неподалеку караванщики невпопад затянули песню про трагическую судьбу юного цеповода, покинувшего отчий дом в поисках приключений и сгинувшего где-то на Западном Заслоне.

Брак вполголоса выругался и стер рукавом пивные каракули. Ему было муторно.

Спать он не мог, до утра оставалась вся ночь, а нетерпение выжигало изнутри. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Найти, шарг его подери, республиканского торговца, вломиться к нему в комнату и заорать над ухом: «Эй, вставай ленивый ублюдок! Пора отправляться!»

— А вот еще одна. В незапамятные времена среди итлийцев бродило поверье, будто всякий, кто в безлунную ночь на третий калигод лета выйдет на болото в одной белой, домотканной рубахе…

Байки, истории, слухи. В обычные дни Брак с огромным удовольствием подсаживался к столам, где они звучали. И его принимали там с не меньшим удовольствием — коллекция историй у механика была огромна и пополнялась едва ли не ежедневно. Ему даже прозвище дали среди завсегдатаев северных кабаков: «Три Рисунка», за привычку сверяться с исписанным каракулями металлическим листком, а само его присутствие считалось залогом хорошего вечера.

Только вот, смысл ему сейчас записывать чужие истории, когда он вот-вот отправится в свою собственную?

— Я ему третью неделю твержу, иди работай, ленивый ублюдок. А он пялится в стену и твердит, что ловит вдохновение. Хоть бы рыбы наловил.

— Устрицы сытнее, — со знанием дела отвечал худой, заморенный мужичок в цеповской куртке, ожесточенно жующий сосиску. — Однажды мы застряли на отмели у Роавело, баллоны спустило. Так мы восемь суток питались одними моллюсками, а пили…

— Да хоть бы и устриц… М-мечтатель.

Женский голос, замученный, усталый. Пропитанный въевшейся насквозь рутиной и ненавистью к неизвестному лентяю. Ненавистью и затаенной любовью.

Брак тоже ощущал нечто подобное. Три года он жил и работал в безумном ритме, без устали выстраивая фундамент для своих грандиозных планов. Трудился на износ — но и развлекался, когда хотел. Тешил свои маленькие слабости, ловил в мутных водах Ямы минутки радости, а иногда и чистого, дистиллированного счастья.

И сам не заметил, как подобная жизнь стала рутиной. А теперь от осознания, что ему предстоит наконец из нее вырваться — колотит как при лихорадке, до сведенных от нетерпения пальцев и зудящих висков. Быстрее, быстрее! Туда, на север, в неизвестность, с еще одним мутным торговцем!

Разносчик поднес очередную кружку пива и Брак с удивлением осознал, что уже изрядно нализался. Когда он выходил на сталь в последний раз? Вчера, или позавчера?

— После шторма самое то. «Второй Хранитель» позавчера ушел, наверняка уже на полпути к Аркензо.

— Если их не накрыло.

— Ты «Хранителя» вблизи видел? Да проще гигатрак пинком опрокинуть, чем бурелом волной.

— Поинтересуйся на досуге судьбой «Первого Хранителя», пинатель гигатраков.

Сверля взглядом свои трясущиеся руки, Брак дал себе твердый зарок немедленно разобраться в причинах данного феномена.

Страх отпадает — он выходил на сталь против восьмерых мертвецов. Хотя, это не считается. Зато он тащился ночью по Ржавой Яме, один, трезвый, таща мешок размером с Гардаш — и ему не было страшно.

Нетерпение? Тоже нет. Механик всегда был терпелив. Даже сейчас он спокойно сидит и пьет пиво, хотя мог бы нервно мерять шагами комнату, бессмысленно гоняя в голове будущие события. Какой смысл предсказывать, если можно просто бросить в пустоту и понадеяться на удачу?

А вот это уже странные мысли. В удачу Брак не верил. Он потянулся было за ниткой с зубами, прячущейся под курткой, но на полпути к карману разносчик принес очередное пиво и механик вновь потерял нить рассуждений.

Предвкушение. Наверняка это предвкушение. То самое ощущение приключения, познания чего-то нового, неизведанного, которое он в последний раз ощущал…

Когда он его ощущал? В степи? В лесу, на ржавой горже со статуей уродливой старухи на носу? Когда на дурацкой табуретке с криво сведенной гравкой он в первый раз поднимался в небо на слишком тонком для такого дела тросе, а снизу его задорно подбадривал Канд…

— Ему я доверяю, как себе. Сколько там ему нужно?

— Фиолка и восемь синек, — голос сразу выдает ростовщика. Лишь они могут говорить настолько вкрадчиво и безразлично одновременно.

— Я даже себе не настолько доверяю. За фиолку поручусь, не больше

Брак глухо застонал, вызвав заинтересованные взгляды от соседнего стола. С размаху попытался воткнуть канторский нож в столешницу, но клинок соскользнул и бессильно