Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

За окном тянулись предместья, и Себастьян, следя вполглаза за дорогой, позволил себе короткое философское размышление — единственная роскошь, которую он разрешал себе на службе.

Госпожа Ирис, вне всякого сомнения, была великолепна. За неделю она сделала то, на что у имперских ревизоров ушли бы столетия. Просветила каждый счёт, уволила девять десятых чиновников и поймала за руку сорок казнокрадов, включая одного прямо на трибуне. Цифровой мир лежал перед ней прозрачный, словно аквариум.

Однако у аквариума имелось дно, а под дном — ил. И в этом иле, недосягаемый для алгоритмов, сейчас шевелился кто-то старой школы. Себастьян знал это со вчерашнего вечера, когда его светлость, послушав трансляцию заседания МДБ, вдруг перестал ёрничать, долго смотрел в стену и произнёс слова, от которых Себастьян мысленно открыл новую смету: «Знаю я эту музыку, Себастьян. Когда за океаном такое поют — значит, здесь уже нашёлся тот, кому дирижируют. И работает он по-старому. Наша крылатая красавица его не увидит. Такого зверя берут только по запаху».

А нюх на такого зверя, добавил тогда его светлость, из всех живых остался лишь у троих, не считая моего внучка. Но внучку с такими разбираться по статусу не положено.

Двое уже были в машине. За третьим они ехали сейчас.

Себастьян сверился с картой. До поместья Долгоруких оставалось семь километров, и он искренне надеялся, что тамошний паркет застрахован.

* * *

Поместье Долгоруких встретило их коваными воротами и охраной, которая ещё не решила, как жить дальше.

Четверо у ворот носили форму без знаков различия — из той клановой гвардии, что уцелела после памятного штурма. Увидев незнакомый внедорожник, они привычно развернулись в заслон, старший потянулся к рации.

Себастьян вышел из машины первым.

Он не сказал ни слова. Просто встал у капота, поправил манжеты и оглядел заслон с доброжелательным вниманием — так метрдотель оглядывает гостей, прикидывая, доросли ли они до этого заведения. Старший охраны встретился с ним глазами, подержал взгляд секунды полторы и пришёл к выводу, что сегодня прекрасный день, чтобы просто постоять в сторонке. Заслон рассосался и ворота открылись.

— Учись, Илюха, — донеслось из машины. — Вот что значит кадры.

Дворецкого Долгоруких, выбежавшего навстречу, Себастьян нейтрализовал профессиональной любезностью и одним вопросом о состоянии здешних погребов. Хозяина искать не пришлось — со стороны оранжереи доносился детский смех и стук лопатки о грунт.

Троица обогнула поместье и остановилась у входа в теплицу.

Зрелище стоило дороги.

Посреди теплицы, на коленях, в тренировочных штанах с вытянутыми коленями и в старой фланелевой рубахе, стоял бывший Регент Империи и сажал фикус. Причем сажал с остервенением! Вгонял совок в грунт, как вгоняют нож, утрамбовывал землю ударами кулака, и вся его посадка вопила о том, что этот человек не цветок сажает, а проводит допрос с пристрастием. Вокруг по стеллажам стояли жертвы предыдущих допросов: два десятка фикусов, посаженных с той же беспощадностью, и ряд орхидей, сохнущих, видимо, от одного его взгляда.

Рядом носился внук лет шести с игрушечным мечом и рубил воображаемых врагов.

— Деда! А это кто⁈

Себастьян тем временем завершал профессиональную оценку объекта. Диагноз складывался сам и звучал как острая политическая ломка, осложнённая попыткой ухода в дзен через агрономию.

Симптоматика классическая — подражание победителю (сад), избыточное усилие (фикусы забиты в грунт по самые листья), тремор амбиций (совок держит как стилет). Прогноз: пациент отчаянно изображает мирного пенсионера, но по всему, от осанки до злости в кулаке, видно, что скучает он отнюдь не по покою.

Вербовке подлежит. Сопротивление ожидается бурным, но недолгим.

Долгорукий поднял голову. Увидел его светлость Воронова и…

…лицо бывшего Регента исказилось той особой болью, какой болят только фантомные амбиции.

Совок полетел в угол теплицы и звякнул о лейку.

— Нет! — сказал Долгорукий, поднимаясь с колен. — За чем бы вы ни пришли, но нет! Я в отставке. Денег не дам, интриг не плету и в советники не пойду. Новому Лорду я присягнул, бумаги подписал, долг закрыл. Так что идите к чёрту, Воронов! У меня орхидеи сохнут.

— Вижу, — согласился бывший патриарх, оглядывая засохший ряд. — Ты на них, часом, не орёшь по ночам? Фикусы вон стоят как на плацу.

— Миша. — Долгорукий повернулся к внуку. — Беги в дом, скажи маме — у нас никого нет.

Внук убежал, оглядываясь. Долгорукий скрестил руки и встал между гостями и своими фикусами, словно на последнем рубеже.

— Повторю еще раз, для глухих. Я вышел из игры. Я держал эту страну, наделал ошибок на три смертных приговора и чудом отделался этой грядкой. Твой внук, Воронов, оставил мне жизнь, дочь и мальца с мечом — я оценил это, а потому принял все условия. Но сейчас я просто пенсионер, что выращивает цветы.

— Складно, — кивнул дед Воронов. — А теперь бросай лопату, старый хрыч, и слушай. Пока ты в навозе ковыряешься и фикусы запугиваешь, Империю продают из-под полы вместе с твоей грядкой. И малец твой идёт в нагрузку.

— Не мои заботы.

— Заседание МДБ смотрел?

— Нет, — сказал Долгорукий чуть быстрее, чем следовало.

— Смотрел, — удовлетворённо заключил дед. — По глазам вижу. До конца смотрел и с повтором. И выводы сделал правильные, ты ж без выводов дышать не умеешь. Ну-ка, поделись с ветеранами ими. Когда Стоун на весь мир объявляет эмбарго и вызывает мальчонку Императора с Калевом на ковёр — что он делает за кадром? А, Регент? Ты ж сам эту музыку сто раз заказывал.

Долгорукий молчал.

Пока патриархи обменивались любезностями, Себастьян работал тоже.

Он присмотрел в углу пустую бочку, перевернул её и обмахнул. Белая салфетка легла без единой складки. Из саквояжа один за другим встали на бочку четыре стакана, бутылка, доска. Нож прошёлся по салу с сухим шелестом, ломти легли веером, к ним встал хлеб. На всё ушло полторы минуты, и посреди урагана возник натюрморт, от которого дрогнул бы и святой.

Долгорукий покосился на бочку. Отвернулся, но… покосился снова.

— Дешёвый приём, — сказал он с горечью человека, знающего, что приём работает.

— Дешёвый, — согласился Илья Орлов. Он подошёл к бочке и глянул на Долгорукого поверх стаканов с ласковой ядовитостью старого врача. — Зато честный. Не то что у некоторых. В отставку он вышел, полюбуйтесь. Ты, Дмитрий Палыч, из игры выйти не можешь по устройству организма. Ты можешь