Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

проиграть или сдохнуть, третьего в тебе не заложено. Вон, на фикусах тренируешься — власть над горшками держишь. Скажи ещё, что тебе этого хватает. Скажи ещё, что ты даже Халифат проспал!

Долгорукий замер.

Он посмотрел на Илью. На деда. На запотевшую бутылку и веер сала. Потом на свои орхидеи таким взглядом, в котором прощание боролось с облегчением.

Наконец махнул рукой и сел к бочке.

Себастьян разлил.

Водка легла в стаканы точно по риске — три полных и себе символические полпальца, поскольку кто-то за этим столом должен был остаться трезвым, а претендентов, кроме него, не наблюдалось. Долгорукий взял стакан, посмотрел сквозь него на свет и выпил залпом, без тоста. Так пьют не за встречу, а гасят пожар.

Себастьян немедленно подлил.

— Ладно, смотрел я твоё МДБ, — сказал Долгорукий, глядя в стол. — Смотрел. И повтор смотрел, тут ты прав, чтоб тебя! Всё заседание разобрал по репликам, старая привычка. — Он повертел стакан. — И скажу вам, что я там увидел. Стоун работает, как по учебнику. Эмбарго — не удавка, а лишь игра в загонщика. Вызов на Ассамблею — это флажки. А сам стрелок сидит в тишине и ждёт, когда зверь пойдёт на него. И стрелок этот — не за океаном, вот что главное. Стрелок здесь, внутри — из наших кто-то.

— От оно, — с удовольствием сказал дед. — А говорил — пенсионер.

— Заткнись, Воронов, дай договорить. — Долгорукий выпил вторую, и Себастьян подлил третью. — Я ведь почему смотрел-то. Я после того разговора с твоим внуком… — Он осёкся, пожевал губами. — Ладно. Скажу как есть, один раз, и не вздумайте ржать. Я ведь его врагом считал — настоящим чудовищем. Я против него полмира поднял и страну положил, потому что был уверен, что он пришёл сожрать эту страну. Все приходят за этим, я других не встречал. Даже когда я лежал в его зелёной палате, и увидел своими глазами моих дочку и внука живыми… я ждал подвоха. Ждал, когда мне объявят счет — плахи ждал. А он мне вместо плахи… цифры показал.

— Какие цифры? — спросил Илья.

— Такие, от которых я неделю спать не мог. — Долгорукий поднял глаза. — Систему он мне показал, целиком. Идеальную систему — где ресурсов хватает хватает на всех и навсегда. Понимаешь, Светлый? На всех! И навсегда! Я всю жизнь резал по живому и оправдывался тем, что на всех не хватит, — а у него хватило, и это не пустая теория, я отчёты читать умею, поверьте. — Он стукнул стаканом о бочку. — И ладно только это, но потом… был Халифат.

Он помолчал.

— Я ведь серьезно думал, что он маньяк. Сильный, страшный, но маньяк — снесёт старое и утонет в обломках, как все. А он вдруг Халифат за ночь взял, деньги имперские до копейки вернул, да еще как красиво! А потом просто вернулся розы поливать. Вы понимаете, что происходит? Это не обычные завоевание. Завоевание я бы понял, но это… — Долгорукий поискал слово, — это миропорядок! Он монолит строит, всерьёз и на века! И когда я это понял, со мной случилось то, чего не случалось никогда. — Он криво усмехнулся. — Мне искренне захотелось ему поаплодировать! Даже сейчас сижу на этой грядке, руки в навозе, и все равно… похлопать ему хочу. Позорище.

— Почему позорище? — искренне удивился дед. — Я вон в голос ржал на весь балкон. И ничего, полегчало!

— Тебе полегчало, потому что ты всю жизнь против системы шел. А я всю жизнь — был системой. Мне что аплодировать тому, кто мою жизнь перечеркнул? — Долгорукий махнул рукой и вдруг посмотрел на деда прямо, трезво, несмотря на три стакана. — Ладно, к делу, Воронов. Ты ведь не исповедь мою слушать приехал. Стрелка ищешь?

Себастьян раскрыл блокнот и поставил в нём первую галочку. «Объект к вербовке готов. Сопротивление сломлено: тридцать процентов — факты, тридцать — Халифат, сорок — особый резерв. Расход резерва — в пределах сметы».

— Ищем, — сказал дед и придвинулся к бочке вместе с ящиком. — Расклад такой. Крылатая девка моего внука видит всё, что существует и дышит в цифре. Каждый перевод видит, каждый звонок. Дураков она выловила давно, пачками брали. Но в этом случае… она ничего она не увидит. Понимаешь почему?

— Конечно, понимаю, — сказал Долгорукий. — эти следов в цифре не оставляют.

Он отставил стакан и поднялся. Прошёлся вдоль стеллажа с фикусами, заложив руки за спину, и Себастьян отметил, как меняется человек.

Сутулость пенсионера сходила с него слой за слоем, шаг твердел. У дальнего стеллажа Долгорукий остановился, машинально поправил покосившийся горшок и заговорил уже другим голосом:

— Деньги он получает наличными. Золотом, векселями — чем угодно, что не оставляет цифровых следов. А наличные — это курьеры, а курьерам нужны кассы. Где-то в Столице сейчас работают три-четыре обменные точки под старыми вывесками…

— Ломбарды, — вставил дед со знанием дела.

— Ломбарды, антиквары — неважно. Важно, что конторы эти пережили все твои чистки и ни разу нигде не всплыли. Вот по этому признаку и ищите. Слишком чистое бельё — самое грязное.

— О! — Дед ткнул пальцем в Илью. — Записывай. Нет, стой, это Себастьян записывает. Себастьян, записал про бельё?

— Дословно, ваша светлость.

Долгорукий вернулся к бочке, но садиться не стал — навис над ней, упершись кулаками.

— Дальше. Послы. Лично он с ними за стол не сядет…

— Сядет, — не согласился дед. — Куда денется. Такие дела с голоса решают, глаза в глаза, бумаге не доверяют.

— Сядет, — признал Долгорукий после паузы. — Но не в посольстве и не дома. Есть в Столице клубы со старыми артефактами тишины. Штук пять, и там ваша крылатая девка ничего не услышит — я проверял в своё время.

— В служебных целях, — понимающе кивнул Илья.

— Исключительно. — Долгорукий даже не моргнул. — Два из пяти можешь вычеркнуть сразу, там половицы скрипят на весь квартал, серьёзные люди туда не ходят. Остаются три.

За стёклами теплицы тем временем стемнело, и Себастьян, не прерывая записи, дотянулся до фонаря на стеллаже и включил его. По бочке лёг тёплый круг света, в круге стояла бутылка, и бутылка показывала дно. Себастьян сделал в блокноте пометку о резервах и продолжил