Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

ХЛОП-ХЛОП-ХЛОП!

…купол дрогнул от оваций. Хлопали яростно, вставая, роняя стулья. Старушка-микробиолог утирала глаза рукавом халата. Физики-близнецы свистели в четыре пальца, забыв про академические приличия. Штерн рядом с Аркадием аплодировал скупо, по-профессорски, но улыбка была от уха до уха.

— Восемь лет, — сказал он сквозь грохот, ни к кому не обращаясь. — Восемь лет мне объясняли, что моя матрица нецелесообразна. Целый институт объяснял. А этот — рукой махнул, и… сразу твори! Никогда не думал, что так бывает…

Аркадий не хлопал. Он стоял, стиснув кулаки, и смотрел на куст с плодами — на пять секунд, перечеркнувшие всё, что он знал о возможном.

А Воронов уже шёл вдоль рядов. Прямо к ним.

Обход начался с дальнего ряда, и зал, отхлопав, потянулся следом — на почтительном расстоянии, вытягивая шеи.

Аркадий ждал, что будет как на всех высоких смотрах: начальство идёт вдоль столов, у заранее отобранных «маяков» останавливается, кивает, остальных минует, не глядя. Так проводились все выставки в его жизни, и к своему столу он заранее не питал надежд — где картошка, а где государи.

Воронов останавливался у каждого стола.

У каждого, без разбора. Слушал, смотрел, трогал руками, и — Аркадий следил, не отрываясь, — ни разу, ни у единого стола не сказал «не годится». Даже там, где не годилось очевидно. Например у стенда с чахлыми гибридами, или у банки с мутной культурой, над которой сам хозяин виновато разводил руками. Воронов смотрел на любой образец одинаково — прикидывая потенциал. Как мастеровой прикидывает заготовку: не «хороша ли?», а «что из неё выйдет?».

У третьего стола случился первый урок.

Там стоял парень лет двадцати пяти, тощий, в застиранном свитере, и стол его был почти пуст. Там стоял один горшок, а в горшке — сорняк. Обыкновеннейший, злостный, из тех, что Аркадий всю жизнь выпалывал с проклятиями. Парень держал горшок трясущимися руками и говорил, сбиваясь:

— Я понимаю, как это выглядит… Все смеялись, на кафедре смеялись… Но вы посмотрите на живучесть! Я его жёг, травил, замораживал — регенерация полная за двое суток! Корневая система восстанавливается из трёх процентов массы! Я подумал… я не знаю, что я подумал, но не может же такая живучесть быть просто так…

— Не может, — согласился Воронов и взял горшок.

Он провёл пальцем по стеблю, и сорняк дрогнул. По зелёному телу его прокатилась золотая волна — и растение рванулось в рост. За три секунды побеги оплели горшок, стол, обвили штатив с колбами и замерли, дожидаясь команды. Зал ахнул. Парень чуть не сел мимо стула.

— Отличная регенерация, — сказал Воронов, разглядывая побеги. — И скорость отклика на ману редкая. Смеялись, говоришь? — Он поставил горшок обратно. — Кислотность сока — вот твоя проблема, из-за неё ткань отторгается. Кира, помоги ему сместить кислотность. Если получится… — Воронов посмотрел на парня. — Из этого выйдет отличная кровоостанавливающая повязка для полевой медицины. Живая, самозатягивающаяся. Знаешь, сколько людей умирает от кровопотери до госпиталя? Твой сорняк будет спасать больше жизней, чем вся твоя кафедра. Работай!

Парень стоял и светился как та лоза в центре зала.

Через два стола — второй урок. Сухонькая старушка в пуховом платке поверх халата выставила блюдце с горсткой ягод. Ягоды были мелкие, тусклые, северные, и вид имели самый сиротский.

— Кисленькие они у меня, батюшка, — сказала старушка виновато, отчего-то по-домашнему. — Никто брать не хотел. Сорок лет по тундрам собирала, отбирала… Морозов не боятся нисколько, на голом камне живут. А кислые — страсть.

Воронов взял ягоду и съел. Прожевал внимательно, как дегустатор.

— Кислые, — подтвердил он. — Оксалаты. Ваш куст тянет из почвы всё подряд — потому и выживает на камне, потому и кислит. Он не привередлив к тому, что пьёт. — Воронов помолчал секунду, глядя на блюдце. — А теперь смотрите, что это значит. Усильте корневую систему раза в три — и этот куст станет пить из почвы то, что не возьмёт никто. Например соли тяжёлых металлов, токсины, радионуклиды. Высаживаете его на отравленной земле — через пять лет земля чистая, всё зло собрано в кустах, кусты сжечь и захоронить. Ваша кислая ягода, — он вернул блюдце старушке двумя руками, — будет лечить землю. Вы собирали не варенье, а настоящего санитара почв! Работайте, у вас почти все готово.

Старушка прижала блюдце к груди и мелко закивала, не в силах говорить.

Аркадий смотрел на всё это, и в голове у него со скрипом проворачивались шестерёнки. Владыка всей Империи шёл вдоль столов и разговаривал с ними — с чудиками, с посмешищами кафедр, с людьми в штопаных свитерах — не как император с чернью и даже не как меценат с просителями. Он разговаривал как главный инженер с толковыми подмастерьями. Каждому он говорил не «молодец» и не «слабо» — он говорил, для чего это нужно. Брал вещь, над которой смеялись, поворачивал её под своим углом — и вещь начинала сиять смыслом, как та лоза.

— Феноменально! — пробормотал рядом Штерн, строча в блокноте. — Он же не просто осматривает выставку, коллега. Вы понимаете, что он делает? Он собирает систему! Каждому образцу есть место в общей схеме! Повязка — в медицину, ягода — в рекультивацию… Он ходит тут и на наших глазах проектирует из этого зала целую страну!

Аркадий не ответил. У него пересохло в горле.

Воронов наконец сворачивал к его столу.

Всю жизнь Аркадий знал, что скажет большому начальству, если дорвётся. Ночами репетировал, в красках: вот он входит в высокий кабинет, вот раскладывает графики, вот произносит по пунктам подготовленную речь.

Но стоило в реальности этому самому начальству подойти к его столу, как вся подготовленная речь сгорела в одну секунду.

— Картошка! — выпалил Аркадий. — То есть… «Пеньковский-седьмой», сорт, мой, двадцать два года работы! Вот!

И его понесло.

Он вывалил всё разом, даже забыв структурировать информацию. Про минус по почве и про то, как не поверила областная станция, а он высадил контрольную делянку на скальнике и повёз им клубни в ноябре, прямо с камня. Про сорок дней вегетации. Про четыре урожая, снятые там, где по всем учебникам не растёт даже мох. Про генетическую линию, которую он вёл от дикого предка двадцать два года, отбирая вручную, клубень к клубню, без лаборатории, на трёх грядках и одном упрямстве. Графики он совал прямо в руки, тыча пальцем