Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

— Теперь оружие, — говорил Долгорукий. — Стоун деньгами не ограничится. Пойдут стволы, спецсредства, а это уже склады…

— Тучков! — дед хлопнул ладонью по бочке так, что подпрыгнули стаканы. — Покойник Тучков же всю жизнь пустые склады коллекционировал! По описи пусто, но по факту…

— Дай сказать!

— Так я и говорю то же самое!

— Ты перебиваешь то же самое. — Долгорукий вздохнул. — Да, Тучков. Реестр его складов ищите в архиве округа, если наследнички не сожгли. Илья, у тебя же бывший зять по архивам?

— Свояк, — поправил Илья. — И не по архивам, а по орденам. Но фонды одни, дотянется.

Дверь теплицы скрипнула. В щель просунулась голова внука — Миша оглядел собрание, задержался взглядом на сале и был втянут обратно чьей-то рукой; из-за двери донеслось строгое материнское «Не мешай. Спать!». Долгорукий проводил дверь взглядом, помолчал.

И сел обратно к бочке.

— Ну и главное, — сказал он тише. — Сам зверь. Портрет у него простой: родовитый — иначе послы с ним говорить не сядут. Уцелевший — иначе нечем торговать. И злой, причем злость он не носит на лице. — Долгорукий взял стакан, посмотрел сквозь него на фонарь. — Ищите на записях Совета того, кто громче всех хлопал. Кто первым в лояльные записался. Он всегда в первом ряду хлопает, я таких за жизнь… — он усмехнулся, — я таким же и сам был.

— Хлопальщика я приметил, — сказал Илья. — На банкете кое-кто действительно так усердствовал — думал, ладоши отобьёт.

— Фамилию помнишь?

— Вспомню. У меня на пациентов память.

— Фамилии потом, сперва деньги — дорожка от касс надёжнее, чем от рож. — Долгорукий повернулся к деду. — Людей у нас сколько?

— Ты, я, да Илюха. — Дед посчитал, загибая пальцы, и торжественно добавил: — Ну и Себастьян, конечно.

Пауза. Долгорукий посмотрел на деда. Потом на Себастьяна, который как раз бесшумно менял опустевшую доску из-под сала на полную.

— И всё? Ты понял, про какие клубы я говорю хоть?

— А тебе мало⁈ — оскорбился дед. — Контрразведка — вот она, сидит. Целитель — любого разговорит, у него подход через печень. Да я сам по этим клубам полвека гулял, меня из двух выносили с почётом! А Себастьян…

— Логистика, — сказал Себастьян, поскольку кто-то должен был закончить это представление, и перевернул лист. Протокол пополнился: пять фургонов с чистыми номерами; наличные из конфиската, согласовать с госпожой Ирис; запрос в архив через свояка по орденам; столики в трёх клубах. Перо задержалось над следующей строкой, продиктованной минутой раньше.

— Прошу прощения, ваше сиятельство. Но почему нужна прослушка именно борделей?

— Потому, юноша, — Долгорукий произнёс это с терпением профессора на сотой лекции, — что за пятьдесят лет практики я не встречал заговора, который не обсуждали бы в борделе. Клубы — для приличий. Дела делаются там, где мужчина уверен, что его никто не слушает. Адреса продиктую по памяти.

— Память-то не подведёт? — ехидно спросил Илья.

— На эти адреса — никогда.

Себастьян дописал строку и поставил в блокноте вторую за вечер галочку.

Дверь теплицы скрипнула снова.

На этот раз Миша проскользнул целиком — босиком, в пижаме, с мечом наперевес. Материнский надзор он, судя по довольной физиономии, обошёл с фланга. Мальчишка протопал через теплицу, забрался деду на колени, как забираются на давно обжитое место, и деловито оглядел собрание.

— А вы в войну играете?

За бочкой стало тихо. Три патриарха переглянулись.

— В неё самую, — сказал Долгорукий.

— А можно с вами?

— Подрасти сперва. — Долгорукий положил ладонь на белобрысую макушку, и рука его, полвека подписывавшая приговоры, замерла. — Твоя война потом будет. А эта — наша, стариковская, тебе не понравится.

— Почему?

— Скучная потому что. Одни разговоры.

Миша разочарованно засопел, сполз с колен и был отправлен спать с конвоем в лице возникшей в дверях матери. Долгорукий смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.

Потом взял бутылку и сам, отстранив Себастьяна, разлил остатки по стаканам.

— Вот что, — сказал он. — Скажу один раз, для протокола, и закроем тему. Я в это лезу не за Империю. Наимперился на три жизни вперёд. И тем более не за твоего внука, Воронов, — он сам словно бог. А боги в стариках не нуждаются. — Долгорукий кивнул на дверь, за которой утих топот босых ног. — А вот за своего мальчугана я куда угодно полезу. Если Стоун свою партию по умному сыграет, здесь будет то, что бывает везде и всегда, когда Запад приходит наводить порядок. Я видел, как это выглядит. И не допущу, чтобы увидел мой малец.

— За это и выпьем, — сказал Илья.

— За это выпьем, — согласился Воронов и поднял стакан. — Ну, ветераны. За последнее дело!

— Типун тебе, — сказал Долгорукий. — За крайнее!

Выпили. Долгорукий крякнул, вытер руки о треники — жест, от которого его прежний камердинер скончался бы на месте, — и поднялся.

— Значит, так. Калев ваш — словно бог, тут спору нет. Но в аналоговом дерьме ковыряться — не его уровень. Не дело самому богу по кассам и борделям ходить. А мы — люди привычные, нам и лопату в руки. — Он оглядел свою теплицу, ряды запуганных фикусов, засохшие орхидеи. Усмехнулся чему-то. — Дочери скажу, что записался в клуб садоводов. В выездной.

— А что, — оживился дед, — и не соврёшь ведь! Копать будем много.

Себастьян захлопнул блокнот.

Итог вечера он мысленно оформил одной строкой, достойной занесения в анналы его ремесла: оперативная группа особого назначения укомплектована.

— Себастьян! — Дед уже шагал к выходу, на ходу влезая в пальто. — Заводи мотор! Едем ставить Столицу на уши!

— Сию минуту, ваша светлость.

Себастьян уложил в саквояж стаканы, свернул салфетку и забрал недоеденное сало — активы надлежало беречь, кампания предстояла длинная. У двери теплицы он задержался, окинул взглядом поле сегодняшней битвы. Перевёрнутая бочка, круг света от фонаря, три стариковских силуэта, уже спорящих в темноте о маршруте, — и позволил себе финальное соображение вечера.

Иные дворецкие служат королям. Иные — богам. Себастьяну доводилось и тем и другим. Но служить трём пенсионерам, которые выпили бутылку особого резерва и решили спасти Империю методами полувековой давности, — это, вне всякого сомнения,