Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон

– Salut, Paul – c’est une fille! («Эй, Поль, это девочка!»)

– Oh merveilleux! («О, замечательно!») – сказал мужчина, тоже войдя в комнату.

Это был доктор Поль Жанвье, глава сети Сопротивления «Наварра» в Майенне – тот самый контакт, о котором говорил Бакмастер.

– Et voici Simone Baguenard, – сказал он, – la mère du bébé qui pleure, chez qui nous sommes. («А это Симона Багенар, мать плачущего ребенка, в чьем доме мы находимся».)

Она одарила меня теплой понимающей улыбкой и добавила:

– Un bébé “malade” que je me suis réveillé pour faire pleurer afin que vous rediez dans notre direction, et qui est maintenant de retour au lit, endormi et se sendant parfaitement bien! («Тот самый “больной” малыш, которого я специально разбудила, чтобы он заплакал и ты посмотрела в нашу сторону. Теперь он снова спит в своей кроватке и чувствует себя прекрасно!»)

Они оба обняли и поцеловали меня, и я не могла не заметить, что их теплый прием и искреннее радушие так отличались от манер Клода. Мне стало легче. Если моими доверенными контактами были эти люди, все будет хорошо. Но оставаться здесь я не могла, как объяснил мне Поль:

– Я пришел сюда как врач по вызову, к ребенку Симоны. Теперь мне нужно вернуться домой, в соседнюю деревню. Ты поедешь со мной.

Верная Simca Поля была припаркована у задней части дома, вдали от любопытных глаз. Когда я забралась на заднее сиденье, накрылась одеялом и устроилась рядом с различными медицинскими сумками, он заверил меня, что поездка будет короткой и нас вряд ли остановят. Для любого немецкого патруля он был всего лишь местным доктором при исполнении. Профессия давала ему особую привилегию – иметь машину и ездить ночью, что считалось для врача вполне нормально.

Позже я узнала, что деревня Симоны называлась Шамженете, а дом и врачебная практика Поля находились в Бэ, что в семи километрах отсюда. Немцы сняли все дорожные знаки, но местные, конечно, и без них знали дорогу. Все прошло именно так, как обещал Поль: короткая поездка, никаких остановок. Больше этой ночью мне делать было нечего; Поль показал мне спальню и предложил немного поспать. Завтра мы составим план на будущее. До сих пор адреналин не давал мне почувствовать усталость, но теперь, после безумных 24 часов, меня накрыла волна изнеможения.

Одеяло из утиного пуха окутало, как пушистое облако. Это было божественно. Пока я лежала, пытаясь заснуть, мне казалось, что прошло очень много времени с тех пор, как я пришла в себя в «Орчард Корте». «Ну, вот и все. Я здесь», – подумала я, довольная тем, что моя заброска уже позади. Конечно, несмотря на то что я успешно десантировалась, связалась с сетью «Сайентист» и встретилась со своим французским контактом, мое путешествие было далеко от завершения. Оно только начиналось.

8

Новая личность

Не успела я проснуться на следующий день, как передо мной появилась приятная женщина с подносом еды. Должно быть, я крепко спала, потому что на мгновение потеряла ясность мысли и обратилась к ней по-английски: «Доброе утро, спасибо вам». Видимо, меня выдернули прямо из сна, поскольку я решила, будто нахожусь в Лондоне, и даже пробормотала это вслух. Женщина напомнила мне, что я во Франции. Конечно же! Я была в доме доктора, а она – его экономка. Это были мои последние слова на английском языке на долгое время.

Завтрак – а скорее обед, учитывая время, когда я проснулась, – я проглотила быстро, вместе с «кофе» из обжаренного ячменя, без сахара и молока. Так началась моя новая диета – назвать ее можно было как угодно, но точно не нормальной. Я привыкла к скудным пайкам, но работа, требующая постоянного движения, делала поиск питательной еды настоящим испытанием. При моем весе в 7 стоунов (45 килограммов) это ощущалось особенно остро.

После завтрака Поль захотел взглянуть на мои документы.

– Вам 29 лет? Родились в 1915 году? – спросил он, разумеется, по-французски. С этого момента я всегда буду говорить только на французском.

– Нет, – ответила я, покачав головой. – Мне 23 года, и я родилась в 1921 году.

По крайней мере, дата рождения, 8 апреля, была настоящей: хорошая легенда всегда опирается на правду, это помогает ее запомнить.

Поль покачал головой. Мне показалось, что он недоумевает, как в Англии могли вообразить, что я сойду за 29-летнюю. Он тут же позвал Полетт Пеллетье, давнюю сотрудницу своей клиники, и поручил ей найти одного человека и привести к нему. Когда она ушла, Поль пояснил, что полностью ей доверяет и она была неоценимой помощницей, но в последнее время он опасался, что ее спокойное отношение к постоянному появлению и уходу незнакомцев может в будущем поставить ее под удар, если ее станут допрашивать.

– Я должен оберегать ее от лишнего, – сказал он. – В военное время трудно кому-то доверять. Симона Багенар, с которой вы познакомились вчера вечером, не рассказывает, что она делает для Сопротивления, даже собственной сестре, живущей через дорогу, через несколько домов от нее. Люди часто не доверяют ни семье, ни друзьям, ни соседям.

Я воспользовалась моментом, чтобы спросить Поля о двух других людях, которым, как сказали мне в Лондоне, я могу доверять, – назвав только их номера, а не имена. Поль подтвердил, что оба – бакалейщик и ветеринар – будут доступны, если мне понадобятся. Ветеринара он описал как добросердечного человека, приютившего множество бездомных такс, от которых избавлялись французы. Мне стало грустно: даже собаки оказались жертвами войны. Они не сделали ничего плохого, просто их порода имела немецкое происхождение. Война – это такая глупость. Я совершенно уверена: ни одна собака не питает ненависти к людям, кем бы они ни были по национальности. Ветеринар, после такого описания, сразу пришелся мне по душе. Немцам он, судя по всему, тоже импонировал: ведь они видели, что он собирает у себя немецких собак!

* * *

Вскоре вернулась Полетт – вместе с мужчиной, у которого в руках была камера. Он меня сфотографировал и ушел. Поль подтвердил мои догадки: я должна получить новые документы и никогда не пользоваться теми, что мне выдали в Англии. По новому плану я должна была стать 14-летней девочкой. Это меня поразило. Я знала, что выгляжу моложе своих лет, но почему 14, а не 16 или 17? Ответ привел меня в чувство: он хотел уберечь меня от судьбы местных участников Сопротивления. Немцы отправляли 15-летних мальчиков в Германию на принудительные работы, и была вполне реальная вероятность, что скоро, возможно,