Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Гость спросил, вставая со стула:

— Ну?

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

В тихий вечер сверкали капели,

Плыли звезды из-под облаков,

В этот вечер в стране загремели

Восемнадцать новых станков.

Захар Жуков

ИРТЫШ, ИППОКРЕНА, ЛЕТА

Поэты-тоболяки XVIII столетия

Историко-литературный очерк

Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро!

Радищев

Ученый ямщик

Этот день, восьмое июня 1701 года, был очень зноен. И вот с юга, с той стороны, откуда река несла свои теплые желтые китайские воды, из того края, которым владел контайша джюнгарский, — с юга взошла громовая туча.

Небо потемнело. Птицы, как всегда перед непогодой, проносились низко-низко над городом, над высокими деревянными крышами, над старинными шатровыми колокольнями.

Взошла громовая туча.

Стоящие люди

При берегу реки Иртыша,

Где рыбой торгуют,

И рыбные прасолы

Видели…

Они, эти люди, увидели не только тучу.

Летел оттуда же

Долгой и великой змей

Весь черный,

Без крыл,

Будто великое бревно изгибался

И на пролете города

В низ

Грянул великой гром с молниею

И отшибло у змия прежде голову,

А потом и хобот пополам расшибло.

Вот какими чудовищами показались жителям северного города грозовые тучи, пришедшие с юга, из дикой таинственной калмыцко-кайсацкой степи, из-за порубежных линий. В змия, в дракона, вернее в помесь дракона со слоном, превратилась грозовая туча в воображении жителей города.

Но кто так хорошо описал все это? Ведь эта старинная запись, которую мы привели дословно и только разбили, для удобства чтения, на более короткие строки, — эта запись сделана прекрасной ритмической прозой. Это образное, поэтическое изображение грозы сделал Илья Черепанов.

И не только эту грозу описал он. Вот, например, что произошло „в год от сотворения мира семь тысяч двести восьмой, а от рождества христова в тысяча семисотый“.

Месяца сентября в тринадцатый день

В Тобольску знаменье в воздухе:

В третий час дни

Внезапу с полудни

Нанесло тихим ветром мглу,

Как туман густой огненный.

И солнце с небеси

В туман разлиялось.

И друг с другом людие

Во храминах

Будто в огне

Виделись!

И той мглой

Все небо как померкло

А сажени в две человека видеть было,

А подлинно распознать кто — не можно

… В исходе пятого часа

Прогнася

Оная солнечно-пламенная мгла

Южным ветром

На самый север

И бысть страх приемшим радость

И благодарение богу.

Заметим, что эта солнечно-пламенная мгла наплыла на древний наш северный город в полдень с юга. Может быть, это просто сладкий и жаркий дым лесных пожаров был принесен южным ветром из Тарских урманов? Может быть, это оседало на изумрудные луга Прииртышья знойное крыло песчаной бури, разразившейся где-то на юге? Но люди воспринимали это как знаменье. Их тревожило и волновало горячее дыхание незамиренных азиатских степей. Особенно ярко и уже совершенно конкретно выразил эти настроения Илья Черепанов в третьей записи, относящейся к 1705 году.

…Звезда брызгальная

В заре с вечера появилась

Во все стороны растягивалась

Так и потухла.

Все сие прознаменовало

В Сибири непостоянство

И войну настоящую

Через полдень

Под верхним западом солнца

Со скифами

При камени у порубежных линий.

Звезда брызгальная! Оставив в стороне астрологию, — дань которой в свое время отдали многие народы земли — вспомним ту историческую обстановку, в которой жили северные наблюдатели туч-драконов, пламенной мглы и звезд брызгальных. Жители северного города, потомки дружинников Ермака, завоевателей Сибири, эти славные тоболяки, не могли не следить за тем, что делается на южных, близких к ним границах земли русской. А там в начале XVIII столетия было неспокойно. И не устами ли засельщиков Сибири, не устами ли храбрых землепроходцев, охотников и рудознатцев говорил Петр Первый контайше джюнгарскому про земли на Бии и Катуни: „те земли сибирские, а не твои, контайшины, потому что сибирские реки Обь, Енисей и Лена искони сибирские и от устья, где впали в северное море, и до гор, из которых те реки потекли!“ Контайше джюнгарскому не удалось утвердить бродячее свое царство на землях, которые сумел вспахать великий русский народ. Но в начале века города русские жили под угрозой постоянных нападений с юга и востока. Калмыки появлялись севернее Тары на подступах к Тобольску и в конце XVII века… Эту-то угрозу, эту тревогу горожан и сумел запечатлеть в образной форме ямщик Черепанов.

Известно, что рассказы многих людей конца XVII и начала XVIII века были окрашены мистикой. Не ушел от этих мистических настроений и Черепанов. Однако, надо «говориться, что далеко не все „чудеса“ звучат в изложении Черепанова одинаково „чудесно“. Известно, что Черепанов описывал события post factum, спустя полстолетия после того, как они совершились. Труд Черепанова, составленный в средине XVIII века, закончен, примерно, в 1760 году. Значит, рассказы о старинных чудесах Черепанов брал или из старых летописей и других письменных источников или же излагал с чужих слов. И вот мы видим характерное явление: сведения о некоторых других событиях тоже „чудесных“, но, повидимому, не затронувших воображения нашего летописца, или даже вызывавших его сомнения — эти сведения изложены чрезвычайно сухо, протокольно. Так, например, внося в свой труд известие о буре, разразившейся во время играния комедии в 1705 году, Черепанов безо всякого поэтического подъема излагает:

„Майя 8 числа в день Иоанна Богослова в Тобольску, во время играния комедии возста с тучей буря жестокая и сломило над олтарем соборной церкви крест так же и с Сергиевской церкви верх весь с маковицей и крестом (подле этой церкви употребляли действие комедии).

Прознаменуя господь бог гнев свой на творящих игралища комедиантские!“

Это уже нисколько не похоже на белые стихи. Посредственная хроникерская заметка, ни больше. Другое дело отчет о пожаре в доме нелюбимого населением воеводы, должно быть лихоимца и обидчика:

„Ноября 20 дня в Тобольску видено было во исходе 9-го часа нощи, посреди небеси, на воздухе, выпал будто свиток бел. Растягивался