Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

и вслух людям шустал и пал посреди двора воеводского вблизости крыльца. И внезапу появился человек. И от него же четыре искры огненные вверх порознь возлетели… И через малую минуту все исчезло. В то же время нанесло тучу. И бысть воеводском дому пожар“.

Мы выписали это в строку, но ясно, что это проза ритмическая, что автор этих строк чисто художественными средствами пытается воздействовать на читателя. Требуется доказать, что дом воеводский загорелся не случайно и тут на помощь приходит самый ритм повествования, взволнованным и торжественным становится голос летописца. Да Илья Черепанов умел заставить себе поверить. Кто же он был, этот Черепанов, поведавший нам о быте, о хозяйстве, о природе Сибири, о настроениях, о толках, о суевериях, о страхах жителей старого города Тобольска? Мало сказать, что был он последним из летописцев тобольских, человеком, закончившим в шестидесятых годах XVIII века рукопись под названием „Новая сибирская история“ — сборник, охватывающий период времени с завоевания казаками Сибири по 1760 год. Назвать Черепанова, как это делали некоторые недалекие его сограждане, „старым грамотеем, книжником и начетчиком, который придавал еще многому таинственность“ — тоже значит не сказать ничего существенного и, главное, не сказать правды. Черепанов заслуживает гораздо более высокой оценки. Его труд, составленный на основании летописей, старых книг и устных преданий, в первой половине своей действительно носит следы миллеровской истории Сибири и ремезовской летописи, но во второй части труд Черепанова имеет, по мнению исследователей, большой самостоятельный исторический интерес. Мы не можем считать Черепанова непогрешимым историком, потому что как историку мы ему во многом не верим, но мы смело назовем Илью Черепанова поэтом. Его обработка старых преданий — поэтическая обработка.

Кем он был в жизни будничной, что делал он, бросая гусиное перо? Чем жил? Где жил? Есть все основания полагать, что жил он не в каменных палатах, что за белой кремлевской стеной в нагорной части города, а в какой-нибудь пятистенной избе, сооруженной из темных, ноздреватых от старости, циклопических бревен. В сенях этой избы висели кнуты и тулупы. Илья Черепанов не был аристократом. Ибо аристократы едва ли стали бы заниматься ямщиной, а Илья Черепанов был именно ямщиком.

Этот ямщик любил слово так, как не приводилось любить его образованным вельможам. Он так любил слово, что даже зарницы над Тобольском казались ему иногда „подобием азбучных литер“.

Верноподданный юноша

Однажды в старом бревенчатом Тобольске поставили деревянный трон. На ступеньках этого трона должен был стоять наместник, то есть представитель верховной власти на месте. А на самом троне был водружен большой портрет Екатерины II.

Организация наместничеств была предусмотрена „Учреждением о губерниях“, относящимся к 1775 году. Этот год был годом победы дворянства над крестьянами, годом ликвидации той войны, которую крестьяне под руководством Емельяна Пугачева вели против дворян-помещиков.

Те, что организация наместничеств совпала со временем подавления пугачевского движения, никак нельзя назвать случайностью. Старинное русское слово „наместник“ звучало грозно. Звание наместника теперь, как правило, совмещалось с должностью генерал-губернатора, имевшего и гражданскую и военную власть. „Государственная власть усиливается по мере того, как обостряются классовые противоречия внутри страны“, — говорит Энгельс.

В Сибири наместничества были учреждены в 1782 году. Представлять верховную власть на территории Тобольского наместничества (Тобольская и Томская области и Пермская губерния) императрица Екатерина II поручила генерал-поручику Евгению Петровичу Кашкину.

Уж семь лет прошло с тех пор, как в Москве, на Болоте, был четвертован Емельян Пугачев. Но Кашкин хорошо помнил обстоятельства „пугачевского возмущенья“. „Беспорядки“ были тогда и в Тобольске. Предшественник Кашкина, губернатор Денис Иванович Чичерин ловил в Тобольске таинственных запорожцев, прибывших сюда подбить казаков бежать на Яик. „Броженье умов вследствии Пугачева“ и его сообщников, яицких казаков и башкир, распространялось в курганском, ялуторовском и тюменском округах. И теперь, принимая бразды правления над наместничеством, Кашкин с некоторой опаской поглядывал на сибиряков — туземцев и русских. Народ бедовой. Наместник — представитель той власти, против которой не так давно выступил Пугачев, — хотел быть не только грозен, но и любезен народу. Вернее, не народу, а народам, населяющим громадный край. И потому праздник открытия наместничества был очень веселым и шумным.

Торжественно были привезены в Тобольск представители „инородцев“ — киргизские султаны, мансийские родоначальники, хантэйские князьцы. Их пригласили, как почетных гостей, в пестро иллюминированный дворец. А для простолюдинов тобольских выкатили бочонки вина и пива и выставили на улицах целых зажаренных быков, утробы которых были набиты добавочными яствами.

— Пейте и угощайтесь за здравие ея императорского величества!

Тогда-то и появился некий юноша. Он прошел по деревянным мостовым улиц тобольских, мимо веселящейся толпы, и, вступив в дворец, приблизился к ступеням деревянного трона.

Этот юноша заговорил стихами:

Дщерь Азии богато наделенна

По статним и дородним раменам,

Бобровою порфирой облаченна,

С собольими хвостами по грудям.

Царевна! Сребряный венец носяща

И пестрой насыпью камней блестяща,

Славян наперсница, орд грозных мать,

Сибирь, тебя мне любо вспоминать!

Так начиналось это стихотворение, кончающееся характеристикой Ермака:

Хоть сечь его считается разбоем,

Однако, герой останется героем.

Ермак — отродье богатырских душ,

Он палицей расчистил глушь!

Яркое начало и сильный конец были у этого стихотворения! В серединных строфах его юноша-поэт попытался показать культурный облик своих современников, сограждан и соседей — людей Сибири. Он начал издалека, деликатно умолчав о некоторых памятных и тоболякам событиях, как, например, крестьянская война. Может быть, он считал, что упоминать о них в столь торжественной обстановке не стоит, и поэтому удостоверил, что люди повсюду… „от Туры до острова Ильи живут как дети мирные семьи“. Затем он заговорил о просвещеньи. Поэт воскликнул:

Пускай Европа славится умами,

Пускай гордится блеском самых тонких дум!

Сибирь! Гордися кроткими сердцами!

Что значит просвещенный ум?

Подобен дерзновенну исполину,

Он зыблет истину, как паутину,

И, разорвав священный занавес,

Бросает молнии против небес.

Ей богу, жить там лучше, где повязкой

Глаза завешенны, не видят вдаль,

Где морокуют часослов с указкой,

Не зная, кто таков Руссо, Рейналь.

Страна моя! Тебя я не забуду.

Тут юноша попытался живо изобразить последствия благонравного образа мыслей, каким, по его мнению, отличались сибиряки. За то, что люди „любят богомолье, при том крестятся все одним крестом“, бог дал этим людям „в землях такое раздолье, что о межах судье не бьют челом“. Земли, значит, получены в награду