Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

О! Наших благ вина! О матерь росска рода!

Когда произвела в дар смертным свет тебя,

Чудесно превзошла тогда себя природа!

И еще:

Прости, что, пламенным усердием сгорая,

Монархиня, взношу к тебе преступный глас!

Так писал он. Но прощение не приходило. Екатерина хорошо помнила подделанную ассигнацию. О, эта ассигнация была сделана столь же тонко и искусно, сколь грубо и неискусно писаны были эти льстивые тобольские годы!

Однако, повторяем, Панкратий Платонович все же не был бездарным пиитой. Были у него и удачные строки.

Вот хотя бы в поэме „Лишенный зренья Купидон“. Рассказывается в поэме о том, как зефиры поехали на пир:

Надмеру нежные и малые божки,

Дабы не простудились ножки,

Обулись в теплые сапожки

И, чтоб от ветра им сберечь свои ушки,

Надели лисьи треушки

И сели в дрожки…

Зефиры. Кто такие зефиры? Зефир — фигуральное название легкого, прохладного ветерка. Греки олицетворяли западный ветер в образе мифологического существа, названного ими этим именем и представлявшегося в виде красивого юноши с крыльями бабочки. Итак, Сумароков изобразил неких нежных, ветреных юношей, едущих куда-то на пир в холодную погоду, в обстановке, мы бы сказали, весьма сибирской. Не себя ли, несчастного ветреного юношу, зябнущего в далеком Тобольске, но все-таки пирующего по мере возможности в кругу местных любителей изящной словесности, изобразил бедовый корнет. Звенят колокольчики, трепещет деревянная мостовая, покрытая снегом, мчатся пииты тобольские на прием к покровителю искусств наместнику тобольскому господину Алябьеву. Реалистично, художественно точно изобразил Панкратий Платонович себя, легкомысленного зефира, в лисьем сибирском треушке!

Прокурор и его единомышленники

Учителя тобольского главного училища Воскресенский, Лафинов, Набережный, Прудковский, ученики того же училища Евсеев, Иванов, Грунин, воспитанник семинарии Мамин, сестра ссыльного корнета Наталья Платоновна Сумарокова, Маметов — бухаретянин тобольский, Пушкин Михаил — бывший коллежский советник, а затем тобольский мещанин, Дягилев — кадет сибирского полка, Бауэр — гвардии сержант и ряд других лиц принимали, кроме первенствующего поэта Сумарокова, участие в журнале „Иртыш, превращающийся в Иппокрену“.

Печатались в журнале речи, произнесенные учителями тобольскими во время торжественных актов, речи однообразные, переполненные прославлением деяний императрицы. Печатались многочисленные переводы — переводы повестей французских, вроде „Караибская любовь“, „Пастушеская жалоба“; или немецких — „Зима“, „Сон Клариссы“, переводы речей, как, например, речи архиерея Харистевского, говоренной в церкви некоторой литовской деревни в день воспоминания звезды, показавшей путь волхвам к месту рождения Христова (с французского); или речи, говоренной маркизом де Кондорсе в собрании Парижской королевской академии 5 июня, которую граф и графиня Северные удостоили своим присутствием. Были здесь и переводы некоторых статей из французского энциклопедического журнала, например, „Повесть о султане Тогрул-бек-Арекаме“ или „Восточная притча, молчаливая академия и анекдоты“. Печатался перевод с персидского, сделанный тобольским бухаретянином Маметовым, „Мнение магометан о смерти пророка Моисея“, статья „Описанье леченья одного молодого человека, которого укусила бешеная собака“… Всякое тут было: „Плиниевы письма к Тациту и Суре“; „Ответ на вопрос, какое было время года тогда в раю и у нас, когда создан был свет“ — оба перевода с латинского; „На ниспровержение монастырей во Франции, уведомленье и поученье, врагам духовенства“ — перевод из французского политического вестника. Словом, выпускалась смесь, взятая преимущественно из старых журналов.

Кроме переводов было напечатано в журнале и несколько оригинальных прозаических произведений: по подсчету Дмитриева-Мамонова, — шесть. Шесть на двадцать четыре выпуска! В одной из статеек описываются свойства натуры скупца, в другой — спор французского и русского языка о совершенстве языков, в третьей речь идет „о состоянии людей“ и, в частности, о том, что „природа всех людей произвела вольными и хотя она, раздавая разум и другие совершенства душевные, некоторых и назначает к рабству, но в сем повеления ее мало действительны, поелику часто, как бы на зло ей, сие идет на изворот“. В четвертой статье — о человеке — сообщается, что „человек есть по естеству своему животное дружелюбное“, в пятой статье одобряется почин некоего туринского купца, отдавшего дочерей своих на обучение в народную школу. И, наконец в фельетоне „Сновидение“ автор его, учитель Воскресенский, высмеивает лиц, „принадлежащих к разным состояниям и возрастам, собравшихся из близлежащих городов и селений и желающих насильно сделаться стихотворцами в противность природе, не имея от нея ни малейшей к тому способности, почему великий расход пошел на бумагу, так что подъячие иные не столько марают бумаги, сколько сии рифмособиратели“.

Дмитриев-Мамонов, у которого мы берем эти сведения о содержании статей, полагает, что речь тут идет о сотрудниках „Иртыша“. Действительно, поэзия в журнале преобладала. Писал стихи и Дягилев, кадет сибирского полка, и Мамин, ученик Тобольской семинарии, и сестра Панкратия Сумарокова Наталья, и ученик тобольского главного училища Грунин, составивший целую оду „Иртышу, превращающемуся в Иппокрену“. воспевший в этой оде „благие дни Екатерины“, когда „в Тобольске насажденный Парнас начало восприял“. Печатались тут и стихи неизвестных авторов, верней, авторов, не пожелавших открыть своего имени. Много пиитов путешествовало на берегу Иртыша, превращающегося в Иппокрену, стремясь не отстать от внучатного племянника отца российского феатра. Много было пиитов. Но мы остановимся лишь на одном из них.

Он был прокурор. Прокурор наместничества тобольского. Значит не мальчик, не вертопрах, не „зефир“. Его слово, слово Ивана Ивановича Бахтина, несомненно, имело вес в тобольском наместничестве. Этот молодой, тридцатичетырехлетний государственный чиновник был, если и не талантливей, то во всяком случае гораздо умней всех своих тобольских собратьев по лире.

У него был вкус. У него была смелость. У него был такт.

Все поэты тобольские, в трудно отличимых одна от другой виршах, воздавали штампованные хвалы матушке Екатерине. Обязан был сделать это, конечно, и Бахтин. Не написать славословия царице, посылая стихи в журнал, было бы так же, странно, как, войдя в церковь, не перекреститься. Однако Бахтин, с ловкостью светского человека, обошел необходимость сочинять оду. В письме к издателям он заявил, что „хотел сочинить нечто в похвалу Екатерине, но, приступив к совершению предприятия, почувствовал слабость сил. Как хвалить достойно вся хвалы превосходящую? Мне казалось, — пишет Бахтин, —

Дабы достойно петь источник сей благ Россов,

Напрасно между нас воскрес бы Ломоносов

И втуне на себя сей труд бы принял он.

Вольтер, которому в стихах сам Аполлон

Наставником быть мнился,

Сей подвиг совершить равно