Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

древнем Тобольске листок календарный показывал еще только 8 число, в тот день, когда над Тобольском трещали крещенские морозы, а головы тоболяков еще кружились от праздничного похмелья — в тот самый день в далеком Париже полетела с плеч голова Людовика шестнадцатого, бывшего короля французов.

Нет сомнения, что вести об этом событии дошли до Тобольска еще по зимней дороге. Но наиболее острым, наиболее громким откликом на это событие было происшествие в одной из тобольских церквей 10 сентября того же 1793 года.

Вы помните юного семинариста, читавшего верноподданнические строки наместнику Евгению Петровичу Кашкину? У ступеней деревянного трона? Одиннадцать лет назад?

Юноша этот, признанный одним из способнейших учеников тобольской семинарии, был послан митрополитом Варлаамом заканчивать образование в петербургскую семинарию. И вот в 1792 году, закончив курс наук, юноша, весьма возмужавший, вернулся в родной город. Вернулся с назначением быть преподавателем философии и красноречия в тобольской семинарии и, одновременно, проповедником с церковной кафедры.

Духовная братия тобольская с удивлением глядела на этого молодого человека. А высшее начальство глядело не то что с недоумением, а с тревогой. Еще бы. Как вспоминает один из священников тобольских, юный проповедник —

„…В домашней жизни вел себя слишком свободно, по-студентски. Квартира его в здании семинарии сделалась сборным пунктом для учителей бельцов. Беседы тут длились глубоко за полночь и шум молодежи долетал до ушей отца перфекта. Тщетно начальник пробовал через келейников напомнить квартиранту и гостям о порядке: служители возвращались с ответами весьма отрицательного свойства, иногда просто выгоняемы были… в тыл. Этого мало. Выходя гулять, петербуржец одевался по моде и голову накрывал белой шляпой — вольность, претившая вкусу всей духовной братии“.

Вот этот-то молодой проповедник взошел 10 сентября 1793 года на церковную кафедру, чтобы произнести проповедь по случаю бракосочетания цесаревича Александра.

Нам трудно представить себе, что последовало за этой речью, сопровождаемой бурной и страстной жестикуляцией, речью о том, о чем осмеливались говорить только те, кто не дорожил ни карьерой, ни личным благополучием.

До сих пор литераторы и ораторы тобольские или восхваляли на все лады правление Екатерины или — в лучшем случае, как Бахтин, — порицали жестокость „некоторых дворян к своим подданным“. И таким, как Бахтин, другие почтительно удивлялись. Но что Бахтин! Детским лепетом показалось теперь его „вольтерьянство“, его сатиры на жестокость некоторых дворян к своим подданным и выводы из этой сатиры — наивные предположения, что монархи устраивают счастливую жизнь народу. В год, когда в Париже полетела с плеч голова Людовика и когда в Петербурге в голове Екатерины уже родились мысли о войне против революционного народа Франции, юный тобольский проповедник провозгласил:

„Греметь победами в чужих странах или стеснять власть народов далее славы их и расширить славу свою далее власти своей всегда почитается путем к счастью народному, но всуе… Могущество монархии есть коварное оружие, истощающее оную, и можно утверждать, что самая величественная для нее эпоха всегда бывает роковою годиной… Тишина народная есть молчание принужденное, продолжающееся дотоле, пока неудовольствие, постепенно раздражая общественное терпение, наконец не прервет оное. Если не все граждане поставлены в одних и тех же законах, если в руках одной части захвачены имущества, отличия и удовольствия, тогда как прочим оставлены труды, тяжесть законов или одни несчастья, то там спокойствие, которое считают залогом общего счастья, есть глубокий вздох… Когда тишина чаще служит знаком притеснения, что значат таковые монархии. Это великие гробницы, замыкающие в себе несчастье, стеняющие трупы, и трон их — это пышные надгробия, тяжко гнетущие оные гробницы. Народы злополучны!“

Да, это было вовсе непохоже на те мысли, которые высказывал тот же семинарист одиннадцать лет назад у ступеней деревянного трона. Не встал ли в памяти молодого проповедника тот самый бутафорский трон и не вызвал ли этот трон образ пышного надгробия. Вспомнил ли проповедник свои собственные слова о том, что народы „от Туры до острова Ильи живут как дети мирные семьи?“

Петр Словцов — так звали смелого проповедника — больше не поднялся на церковную кафедру. С фельдъегерем отправили Словцова в Петербург для суда и следствия. „Знаменитый“ Шешковский, тот самый, что вел дело Радищева и Новикова, занялся судьбой тобольского вольнодумца. Словцов отправился в ссылку под надзор, на смирение в Валаамов монастырь. Там, на Ладожском озере, он быть может не однажды с горькой улыбкой повторял строки своего юношеского, наивного, собственной же проповедью опровергнутого стихотворения:

„Сибирь! Тебя мне любо вспоминать!“

Что же в это время творилось в Сибири, в Тобольске? Через год после „скандала“ на церковной кафедре, в 1794 году, окончательно погиб журнал, существовавший теперь под названием „Библиотеки ученой, экономической, нравоучительной, исторической и увеселительной в пользу и удовольствие всякого звания читателя“. Редактор издатель журнала П. П. Сумароков величал в последних статьях своих Екатерину II богоподобной, но видимо все же в конце концов счел за лучшее смолкнуть. Суровые наступили времена А. И. Дмитриев-Мамонов, знаток дел тобольских, автор исследования о начале печати в Сибири, рассказывает об этих временах так:

„последовавший в 1795 году отъезд из Тобольска просвещенного Правителя Наместничества Александра Васильевича Алябьева, сочувственно относившегося к развитию печатного дела, изыскивавшего материальные источники к поддержанию только что зарождавшейся деятельности печати, настолько повлиял на этого рода деятельность, что с того же времени печатный станок в Тобольске перестал вовсе проявлять свое существование. Заступивший место Алябьева новый Правитель Наместничества Александр Григорьевич Толстой видимо вовсе не сочувствовал печати, и за время его управления наместничеством, до воспоследования указа 16 сентября 1796 года, повелевавшего все вольные типографий, кроме устроенных по особому Высочайшему повелению, упразднить, печатная деятельность в Тобольске вовсе не проявлялась, а с изданием упомянутого указа прекратила свое существование и вольная типография Корнильева, служившая в течение шестилетнего периода с 1789 по 1795 год единственной рассадницей печатного слова в Сибири“.

Восемнадцатое столетие шло к концу.

*

…Наступил XIX век.

В начале этого века исчезнут из Тобольска и благонамеренный туринский мещанин П. П. Сумароков и разоблачитель крепостников прокурор Бахтин. Первый получит прощенье. Юный Александр I в 1802 году повелит возвратить дворянское сословие бывшему корнету гвардии Панкратию Сумарокову, сосланному в Сибирь за вину, в которую он был вовлечен без умысла по молодости лет и дурным примером. Панкратий Платонович будет издавать в Москве „Журнал Приятного Любопытного и Полезного чтения“, а затем верный себе зефир будет трудиться над сочинением в 3-х частях под названием „Истинный способ быть здоровым, долговечным и богатым“. И он выпустит это сочинение в свет в 1810 году и скончается 1 марта 1814 года