Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Иван Иванович Бахтин переживет своего собрата по перу и редактора, Иван Иванович не бросит поэзии, но позаботится, чтобы она не привела его в Илимский острог. Он станет губернатором Харьковским.

А Петр Словцов, после ладожской ссылки и после дальнейшей службы в Петербурге, поедет в новую ссылку, на этот раз к себе на родину, в Тобольск. Он займется работой в области народного просвещения, а, главное, станет изучать прошлое и настоящее своей страны. Как историк и публицист, он и получит известность. Роясь в архивах, Словцов будет читать летописи тобольские, в том числе, конечно, и „мистические“ записи ямщика Черепанова, будет перечитывать старые комплекты „Иртыша, превращающегося в Иппокрену“ и сурово осудит издателей, которые, по его мнению, „вместо того, чтобы заняться сообщением современных в Сибири происшествий, изложением местных исторических отрывков или описанием торговли, хлебопашества и вообще хозяйственного быта, пустились обезьянничать в словесности и поэзии пошлой“. Едва ли можно согласиться с той безапелляционно-суровой оценкой, которую дал издателям „Иртыша“ старый Словцов. Действительно, словесность и поэзия этих людей XVIII века не стоят на высоте и своего времени. С Радищевым, Новиковым, Державиным сравнения они не выдерживают. Верно, что тобольские литераторы первой половины XIX века заслонили, загородили тех людей, которые тщетно пытались превратить Иртыш в Иппокрену. Ершов, талантливый ученик Пушкина, Ершов, автор замечательного „Конька-Горбунка“ — произведения, получившего широкое народное признание, само собой разумеется, фигура в тысячу раз более значительная, чем все пииты из „Иртыша“, взятые вместе. Талантливый самоучка, бедняк, канцелярский писец тобольского приказа Евгений Милькеев, писавший прекрасные стихи и покончивший с собой в годы царствования Николая Палкина, тоже в тысячу раз ближе народу, чем вздыхатель о судьбе крепостного люда прокурор Бахтин. Ершов, Милькеев, поэты-декабристы, побывавшие в сибирской ссылке, все они гораздо ближе и роднее нам, чем литераторы, работавшие под высоким покровительством наместника Алябьева. Однако не надо забывать и о тех робких проводниках передовых идей своего времени, которые трудились над составлением первого журнала сибирского в первой сибирской типографии в древнем городе Тобольске.

Иртыш не стал для них Иппокреной. Однако из этого не следует, что имена Бахтина, Сумарокова, типографщика Корнильева, так же как и имя ученого ямщика Черепанова, должны быть забыты. Иртыш того времени, конечно, не был волшебным источником, но он не должен стать и рекой забвения. Имена пионеров сибирского книгопечатанья не должны кануть в Лету.

ФОЛЬКЛОР

ПЕСНИ КАЗАКОВ ПАВЛОДАРСКОЙ СТАНИЦЫ

Казачьи поселения по Иртышу возникли в XVIII столетии из русских крестьян переселенцев. Их песенный фольклор имеет типичный средне-русский характер. В этом фольклоре обязательны: ракитовы кусточки, быстры реченьки соловьи, калина и т. д. — поэтические атрибуты, не свойственные сибирской природе. Но вместе с этим в песнях ярко звучат и локальные сибирские мотивы. Такое сочетание придает фольклору казаков Павлодарской станицы особую выразительность.

Печатаемые ниже песни собраны в конце прошлого столетия известным фольклористом И. И. Плотниковым.

Веселитеся, подружки,

К нам весна-то скоро придет,

Весна придет, солнце взойдет,

Сгонит снежки, весь мороз,

Сгонит снежки, весь да мороз,

Да приугрянет сильный дождь.

Расцветут в поле цветочки,

Все ракитовы кусты.

Между этих трех кусточков

Быстра речка протекла.

Я на эту быстру речку

Гулять с милым выхожу,

Да печаль-горе выношу,

Речке речь я говорю:

„Возьми, речка, ты возьми,

Быстра унеси горе с собой“.

Речка речи не принимает

И волною не несет,

Прибывает к бережечку,

Ко крутому ко ярку,

Ко крутому ко ярочку,

Где трава-то не растет,

Где траванька не растет,

И соловей гнезда не вьет.

*

Ты, зоря ли, моя зоренька,

Ты, зоря ли, моя вечерняя

Ты, игра моя веселая

Поиграйте, красны девушки,

У родимого у батюшки,

У родимой своей матушки.

Только я бы разыгралась, молода, —

Молодой муж у ворот стоит,

Молоду жену домой зовет:

„Ты поди, поди жена моя, домой,

Ты поди, жена, послушайся“,

„Я пойду, пойду, послушаюсь:

Вся игра моя доигранная,

Сказка-пляска вся доплясанная“.

*

Сею, вею лебеду на берегу,

Свою крупную рассадушку.

Я сама пойду с казаками по-воду —

Долго нет ни казака, ни воды,

Оставалось две капустки, две гряды.

Две зеленые рассадушки.

Кабы на зиму не лютый-то мороз,

На меня младу не лютая свекровь,

Уж какая я была важненькая,

Черноброва, черноглазенькая,

Куда вздумала, туда бы я пошла,

Кого верного влюбила бы — взяла

Возлюбила соколица сокола,

Красна девка удалого молодца,

Возлюбила, во товарищи взяла,

Целовала его сахарны уста.

*

Не ропщи, любезна Маша,

Я лишаюсь, друг, тебя,

Разлучаюсь с тобой часто,

Все на долги времена,

Воля грозного царя монарха

Разлучает нас с тобой,

Не ропщи, любезна Маша,

Я спешу в восточный край,

Расставаться можно ли без страха?

Мила, Машенька, прощай.

*

Маша по полю гуляла,

Огонь высекала,

Огонечек высекала,

Поле зажигала.

Зажигала чисто поле,

Чисто поле выжигала,

Дымок попущала

Через сыр борочек,

Через сыренький борочек,

В Дивен городочек.

Ничего-то там не слышно,

Слышен Машин голосок

Через сыр борочек.

Сидит Маша за цветами,

Улилась слезами.

Во слезах письмо писала

К дружку на квартиру.

У дружка-то на квартире.

Сидит голубина

У ней крылышки златые.

Головка жемчужная.

*

Цвели цветочки да поблекли.

Любил миленький да спокинул.

Покинул, душа моя, не надолго.

Не надолго времячко, на один только часочек,

Мне часочек кажется за неделюшку,

Неделюшка кажется за полмесяца.

Полмесяца кажется за месяц,

Месяц кажется за полгодичка,

Полгодичка за круглый годок.

Прощай, милый, гонятся за мной за младой.

За мной за младешенькой, за русой косой.

*

При долинушке стояла, калину ломала,

Я калинушку ломала, в пученьки вязала.

В пученьки вязала, в дорожку бросала.

В дорожку бросала, дружка возвращала: