Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

свободно гуляет злая поземка, вылетает за околицу в „снеговые пади, волчью глубь, дорожное забытье“… И вместе с пургой, опасливо прячась в метельных вихрях, уезжали из захолустья двое… „Сызнова представлялось, — одному, — разоренье: мшанский базар, бесхозяйный, запорошенный по снегу соломой и лошадиным дерьмом, оголенный насквозь — до самого собора, после того, как снесли последние ларьки. По площади только собаки нюхаются; да парни и девки с курсов, — будто не свои, не деревенские, на беду нароженные парни и девки озоруют около тракторов“… А второй невесело жаловался ямщику: „— Да уж больно мы тут набедовались… Что бы гроб кто заказал я и забыл, когда это было. Теперь каждый себе самодельный норовит… Засев был у нас, опять же теперь в колхоз отбирают. А у меня их шесть ртов; да мы с женой: по куску — так восемь кусков подай, по два — шестнадцать“…

И ехали куда-то в незнаемую сторону, на „некое становище“, где „горят бездомные костры и люди ворочают что-то постылое“.

„Прости, прощай, Мшанск!“.

Тихий Мшанск „с трехоконными мещанскими флигельками“, между которых высились „четыре-пять каменных сундуков с узкими захолустными окошечками“. Тихий Мшанск, где уже после революции попы ухитрились „мертвого идиота“ объявить „святым“ и три дня отпевать „по очереди“ у каждого двора. Тихий Мшанск, в котором только базары были шумные да воскресные вечера — задумчивым треньканьем гитар в палисадниках и надрывным ревом гармоники на берегу ленивой Мши. Тихий Мшанск с его окуровской дикостью вдруг стал опасным местом для матерого хищника Петра Соустина, „правившего руль до революции на каменный лабаз с красным товаром“. До последнего момента он цепко держался в Мшанске, и, может быть, еще долго бы отсиживался там, пережидая события. Но теперь и сам Мшанск трясло новой лихорадкой. События подошли к Петру вплотную, грозя смять его и уничтожить. Мшанск перестал быть тихим безопасным местом и Петр бежал из Мшанска вместе с двоюродным братом — кустарем-краснодеревщиком Иваном Журкиным. Поехали они в Красногорск на стройку индустриального гиганта, где в многолюдии Петр рассчитывал надежнее укрыться.

В дороге к ним пристает земляк, восемнадцатилетний Тишка, едущий тоже в Красногорск. В деревне жил он в пастухах и работниках у кулака Игната Коновалова. „А теперь, — по его бесхитростному объяснению, — как у дяди Игната отобрали все, и самого угнали неизвестно куда… люди посоветовали, что, лучше чем куски собирать, ехать-надо на стройку“.

Глава „Едут“, описывающая путь до Красногорска, одна из лучших в романе. Очень скупо, сдержанно и вместе с тем выразительно Малышкин рисует картину тех лет: „вся Россия с корнями пошла“. Каждый, даже самый незначительный персонаж главы, вплоть до старика в очках, схватившего Тишку, когда тот выпрашивал пятаки на перроне, запоминается, потому что органически слит с замыслом главы.

Отдельные места этой главы исключительно рельефны и свежи:

„Ехали и ехали. Люди уже прижились, забыли, что они в поезде, будто качало так безначально всю жизнь. Нежное просветление пробивалось в окно — перед сумерками. И люди, утихнув, смотрели туда, словно заснув с открытыми глазами. Смотрел бесчувственно Петр, смотрел не мигая Журкин, обездоленно сгорбившись, задумавшись неведомо над чем; зверенышем, прижавшись к отцу, убаюканно вперился туда мальчишка-стекольщик. И портной, распявшись посреди купе, локтями на полках, забылся, как дите — загляделся на свет.

А наружи — над поездом, над серебробородым приволжским лесом — вместо неба туманилось ничто. Только на западе различимо было яркое клубление туч, сияющих слишком поздним светом, заимствованным как бы из завтра. Во всех вагонах сотни человеческих лиц повернулись к окошкам. Всякий ехал народ: и старый, и молодой, и семейный, и бездомный, — что-то стрясло его, сдвинуло из исконных, отцами еще обогретых мест, — куда? Ехали не падающие духом искатели, ехали во множестве безымянные, помалкивающие. Вагоны обволакивало туманными видениями строек, обильными заработками городов, надеждами, безвестием. Сзади Москва стояла костром; это не от паровоза, а от нее летели искры, летели и зовуще кружились над селами и районами… Завтрашнее гляделось из позднего окна“.

Рядом со стройкой, в которой читатель без труда узнает детище первой пятилетки — Магнитострой, в „заштатной уральской слободе“ живет „жох баба“ Аграфена Ивановна. «После Мшанска скрывается она уже в третьем месте“. Лютая, жадная до наживы старуха, зловеще предсказывающая пожары на ненавистной ей стройке: „а как до лета, до ветров дойдет, от одного уголька, или от папироски…“, правдиво нарисована Малышкиным. Это подлинное лицо захолустья — свирепое, враждебное ко всему новому. Прикрываясь мелочной торговлей — „булочками собственного печения“ — она умело раскинула на стройке тайную сеть противозаконных махинаций. Петр, старый опытный лабазник, угадывает в делах Аграфены Ивановны крупные и верные барыши, сближается с ней, и они вместе начинают творить свои грязные дела. Дом в слободе становится средоточием темных сил захолустья, враждебных стройке.

Хитрый, умный Петр с выгодой пользуется каждой оплошностью руководства строительства. Он ловко лавирует между опасных для него людей, опутывает неустойчивых, провокационно создает, в меру своих сил, затруднения на строительстве. Петр пока действует самостоятельно — даже лютую Аграфену Ивановну он сумел подчинить себе, — но автор очень тонко дает почувствовать, что за ним стоят еще какие-то враждебные стройке люди, что он не одинок и „халупа Аграфены Ивановны“ только звено во вражеской цепи, которой хотят опутать строительство.

Образы Петра, Аграфены Ивановны и подобных им, достаточно полно раскрытые в первой книге романа, не доведены еще до своего логического конца. Но и в ней Малышкин вполне убедительно и правдиво показал, что почва уходит из-под ног этих людей. Захолустье милое и родное их сердцам изменяет им. Они обречены на гибель железной логикой истории, ибо их сила — сила безвозвратно погибшего прошлого, а сейчас… „сплачивалась кругом, круче и деятельнее двигала за собой народ всюду хозяйствующая, в одно нацеленная сила“ — сила большевистской партии, сила победившего класса, а она беспощадно уничтожает все, что мешает ей на пути к победе.

3

На стройке пути Журкина и Петра расходятся. Журкин — мастеровой. Он собственным трудом добывает себе кусок хлеба. Журкин любит труд, работает жадно, с упоением, в нем живет упорная тоска по мастерству. В молодости счастье краешком улыбнулось ему. Было это еще при жизни отца — тоже мастера — в Сызрани: „за один год разжились так, как в Пензе не разжились бы за десять; все было — и собственная мастерская на углу, с богатой гробовой вывеской и венками, и катафалк, и пара серых величавых лошадей, и у Вани (Журкина. — В. Б.), для гулянок с барышнями, сорочка, вышитая в крестик под однобортной со стоячим воротником тужуркой. Тут, в Сызрани, у Вани выросли черные усы, тут он записался, как и многие