Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

мшанские мытарства, мытарства в Красногорске, угроза пожара строительству, и вновь обретаемое счастье — вот главные этапы биографии Журкина. Они размещены автором по кольцеобразной восходящей кривой, где каждая последующая точка на более высокой основе повторяет подобную ей предыдущую. Такое построение автор стремится выдержать и в других менее важных моментах биографии Журкина: Поля — жена, оставленная в Мшанске, и Поля — кастелянша в бараке; девушка с шарфом на вокзальном плакате и подобная же девушка на экране кино в Красногорске, и т. д.

Этот прием развития образа нужно признать очень удачным. Он позволяет автору создать глубокую житейскую перспективу и не замыкает развития образа страницами книги.

4

Много задушевной теплоты, подчас трогательности вложил Малышкин в облик наивного деревенского паренька Тишки.

Тишка воспитан дремучим захолустьем, в вечной зависимости от чужих людей, на полуголодном „сухоядии“. Он жалок: „тонконогий, кадыкастый, с грязной пленкой на губах, с синевой под запалыми глазами: „бей кто хочет“. Убог он и внутренне — рабская психология „угодить“, быть обязательно под чьей-либо защитой, бессловесная покорность крепко сидят в его забитом сознании. Поглощенный „маманькиной защитной хитростью“, придавленный робостью и ожиданием обиды от каждого человека, он даже не смеет мечтать о своем будущем. Оно расстилается перед ним таким же безрадостным, голодным и холодным, как и прошлое.

Строительство ему чуждо и непонятно, его захолустное сознание робеет перед сложными машинами, обилием железа, необычным трудом. Он боится отойти от „дяди Ивана“ (Журкина) и Петра: ведь они его единственная защита среди непонятного скопища людей, невиданных доселе, которые могут его обидеть на каждом шагу, людей „чужого племени“ из „железной машинной стороны“.

Только вечерние чаепития в бараке вместе с Журкиным и Петром были для Тишки истинным отдыхом от непонятной дневной коловерти. В них был родной мшанский уют, исконная неторопливость. Два леденца, которые Тишка сберегал от чая в столовой — их в деревне он никогда и не пробовал — и ожидание небывалых за свою работу денег (двадцать два рубля!) пробуждали в Тишке мечты о будущем: „прохарчиться хватит пять рублей; значит семнадцать можно послать маманьке. И Тишка невидимо перелетает к ней вслед за деньгами. Маманька, хилая и лебезливая перед всеми, живет христа-ради у свояка за печкой. Погоди! погоди! Ей приносят повестку. Старуха не верит: „Чай, не мне это, другому кому-нибудь?“ Нет, Тишка тащит ее на почту, там суют ей через окошко семнадцать рублей, — когда она такие деньги видала у себя?..

И только полмесяца прошло, опять ей семнадцать рублей! Бежи, бежи к окошечку, поворачивайся живее!.. Еще полмесяца прошло, опять семнадцать!..“

Мечты пока наивные, ребячьи, но в них уже чувствуется желание Тишки покончить с зависимостью от чужих людей. Тишка впервые стал получать за свой труд его действительную стоимость и это пробудило в нем чувство человеческого достоинства.

С каждым днем в Тишке растет желание „урвать для себя кусок“. Стройка перестает его пугать, но все еще чужда ему. Мшанский дух стяжательства, собственничества — единственно-знакомый ему — захватывает его, ему уже мало в мечтах „лошади“, „хибарки двухоконной“ для старухи-матери, он хочет сделаться хозяином, „весь двор перекрыть соломой, как у дяди Игната“ и даже нанять работников.

И вот Тишка непосредственно сталкивается с представителем „всюду хозяйствующей, в одно нацеленной силы“, что двигала стройку. Уполномоченный рабочкома партиец Подопригора замечает „длинношеего, кадыкастого парнишку с пугливыми глазами“, насельника будущего социалистического города“. И, смотря на этого робкого деревенского паренька, Подопригора загорается „искусительной, необоримой“ мыслью: „А что, если сразу оторвать нетронутую эту дремучую душу от мужицкой родни? Перебороть его — не завтра, а сегодня же поставить хозяином над ошеломительными, могуче орудующими механизмами? Он предлагает Тишке, „видевшему вблизи только деревянную телегу“, учиться на шофера. Тишка растерян, он не знает, что ему делать, и, конечно, бросается за советом к своим защитникам. Петр обидно его высмеивает, а Журкин не советует: „Хилой ты для этого: автомобиль — она тяжелая: железная. Наша простота, Тишка, к железу не ударяет; слеза мы, а не люди. Ты около дерева пристраивайся, оно помягче будет и характеру нам подходит“.

Но Тишка уже начинает отходить от мшанского, новая сила все больше и больше подчиняет его себе. Распаленный небывалыми мечтами, не веря еще им, он дает согласие Подопригоре.

На курсах его окружают чужие ему люди „городского, рабочего обличья“, они тревожат его, и он старается быть незаметным „из уголка“, по-мшански познать науку. Учеба идет плохо, „железные хитрости“ никак не понятны, в голове у Тишки все путается, — чудесное, ослепительное будущее под угрозой, и это пробуждает в Тишке желание „от себя — от такого… освободиться, как от удушья“, разделаться „с маманькиной бобыльей темнотой“.

Тишка начинает бороться за свое будущее, теплая поддержка Подопригоры осмеляет его. И вполне естественно, что в этой борьбе Тишка должен, прежде всего, преодолеть мшанское, захолустное в своем сознании, а, если так, то это борьба не может ограничиться только внутренним миром Тишки, и неизбежно выльется в активные действия и против представителей захолустья, враждебных стройке.

Так оно и получается. В Тишке уже нет былой покорности Петру. На поселковом собрании он радостно воспринимает торжество Подопригоры и бессильную ярость Аграфены Ивановны. Он нарочно, чтобы уязвить „лютую старуху“, тянет вверх свою руку, голосуя за использование слободской церкви под рабочий клуб, тянет „потому, что душа, что юность его отвращалась от гробовых звонов, от материнской темноты“. Он сам не понимает, что с ним творится, захолустное еще сильно в его сознании и иногда одерживает победу над новым, но победы эти уже непродолжительны. Тишка чувствует, что нужно „только поднатужиться чуть-чуть и продрать какую-то последнюю слепоту“, чтобы окончательно победить в себе родное и ненавистное теперь захолустье.

Из робкого, покорного всем захолустного паренька, без будущего, с искалеченной безрадостной молодостью, Тишка постепенно вырастает в активного строителя социализма, частицу той непонятной, пугавшей его сначала силы в человека, перед которым открыты ослепительные возможности творческого труда, счастья.

Все трое — Журкин, Тишка и Петр — живут в одном бараке, населенном преимущественно людьми из захолустья, „хмурыми глухоманными бородачами-сезонниками“. В бараке царит дух добытничества, индивидуализма, каждый бородач норовит выстроить у своей койки отдельную печурку, символизирующую тот нерушимый, освященный веками домашний очаг, кинутый где-то в родном захолустьи, каждый думает только о себе одном, хитрит, старается „урвать“ для себя кусок как можно больше и слаще. Журкина уважают не столько за мастерство, сколько за „излишнее добытничество“, благодаря этому мастерству, волчьей хватке Петра завидуют.

Эта разорванная собственническими взглядами масса, благодарная почва для подлых махинаций Петра и ему подобных, опора, фундамент, перенесенный сюда из потерянных навсегда Мшансков. В этом бараке Петр провоцирует забастовку, в этом