Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Подопригоре пришлось много поработать, чтобы расшевелить эту глухоманную, инертную, а подчас и враждебную стройке массу. Развертывающееся строительство помогает ему в этом. Бетонные устои гигантской плотины, мощные сооружения заводских агрегатов неуклонно наступают на слободу, на захолустное бытие бараков, „Темная вода“ светлеет и все яснее открывается перед людьми заманчивое ослепительное будущее. Люди приходят к сознанию, что „печурки и коечные тарабары“ о добытничестве только закрывают им это будущее. „Та воля, которая воздвигала домны, беспощадно преграждала реки, творила неузнаваемого человека“, воля великой партии Ленина — Сталина вырывает сознание людей из векового оцепенения, пробуждает людей к творчеству, рождает в них „героическое волнение“ социалистического труда. И отвратительная в своей замшелой дикости сила Петра, Аграфены Ивановны, сила слободы жалко отступает перед этим небывалым в истории величественным ростом сознания человека, светлым освобождением великих творческих возможностей народа.

5

В Москве, в редакции „Производственной газеты“, работает брат Петра Соустина Николай Соустин. Пути братьев разошлись еще в молодости — Петр пошел по торговому делу, а Николай поступил учиться в университет. Война помешала ему закончить образование, а в первые годы революции было не до учебы — Николай сражался в рядах Красной армии.

Несмотря на такую разницу в биографиях (Петр в гражданскую войну бывал даже в Китае по каким-то темным делам), в обликах братьев есть общее. В Николае как бы живут два человека, один — мшанский, душевное захолустье которого боится и не поняло революции, а порой даже ищет опоры в борьбе с ней, и второй — Николай Раздол, сотрудник большевистской газеты, в прошлом комбат, завоевавший „для советской власти три села“. Оба эти человека ведут непрестанную борьбу, которая создает сложные противоречия в жизни Соустина, обусловливает его внутреннюю неустойчивость и рефлективность.

Соустин переживает свое мшанское прошлое как бессознательно-неприятный груз, но не может раз и навсегда оторвать его от себя. Он сознает свое одиночество и неустроенность, но не может сделать резкого поворота к осуществлению своих мечтаний о настоящей полнокровной работе, „мыслями о которой трепетал он с юности“. Он видит и остро чувствует могучий рост страны, и, „сильный, способный ко всему, пропадает ни за что в своей дрянной, сладенькой жизни, жизненке“. В нем живет желание честно распутать этот клубок противоречий, а вместо этого он ведет контрреволюционные разговоры с двурушником Калабухом и внутренне одобряет их. Таков Николай Соустин, человек типичного разорванного сознания мелкобуржуазного индивидуалиста в условиях социалистической революции. В его внутреннем облике есть сходство и логическая преемственность с героем „Севастополя“ Шелеховым.

До тридцатых годов эта борьба мшанского и нового велась в Соустине приглушенно, не находя активного выражения в жизни. Но когда настала великая реконструкция страны и человеческого сознания, обманывать себя „минутными успокоениями“ стало невозможным. Соустин „слишком далеко ушел в своих изменах и метаниях“. Необходимо было по-частному определить свое место в жизни, свои любовь и ненависть. На Соустина глядел „завтрашний день, готовящийся как будто заново, безжалостно пересмотреть людей и их дела, день, в котором Соустину могло не найтись места“. Он приходит к честному убеждению, что нужно итти „вперед с открытыми и ясными глазами“, совесть его требует немедленно бесповоротно слиться с „воинствующей жгучей действительностью“ новой жизни. Но второй Соустин — мшанский — бросается после этих честных дум к двурушнику Калабуху, чтобы в его, Калабуха, контрреволюционных рассуждениях, прикрытых философскими категориями „долженствующего“ и „видимости“ найти опору в борьбе с новым. И опять в душе Соустина мучительный разлад.

„Испытующее, требующее во всем ответа время“ настигает Соустина в самых сокровенных уголках его личной жизни. Ольга Зыбина, любимая им женщина, уходит от него, в ту же „настоящую жизнь“, в „главный мир“ и на прощание говорит Соустину жестокие и правдивые слова:

„А все-таки, Коля, ты не тот человек, которому можно довериться, чтобы спокойно перейти улицу.“

Жизнь наступает на Соустина со всех сторон, а он мечется в поисках выхода в эту жизнь; жизнь рядом с ним, яркая полнокровная, и на улицах Москвы, и в обликах близких ему людей. Кажется, достаточно сделать один решительный шаг, чтобы стать самому активным участником этой жизни, обрести потерянное в молодости счастье искреннего труда и радостного творчества. Но Соустин все еще не может сделать этого шага: мшанское, захолустное слепит его, лишает воли.

Он едет в Мшанск, чтобы там на обновляемой „земле предков“ найти в себе силы, и поверить в „завтрашний день“. Ответственный секретарь газеты Зыбин напутствует его словами: „Правду не только надо видеть, товарищ Соустин, надо уметь выявлять ее… Правда-то в том, чтобы увидеть, где и какие основные действующие силы, и вытянуть их… Правда, товарищ Соустин, только одна: это есть то, что является железной необходимостью для класса“…

Соустин страстно желает понять эту правду, войти в нее, он ищет ее в Мшанске, и находит, видит носителей этой правды, борцов, совсем не „долженствующих“, а живых, он попадает в самый центр жестокой классовой борьбы — и не здесь ли ему обеими руками вцепиться в эту единственную правду и больше уже не расставаться с ней? Но нет, Соустину помимо его воли дорог старый захолустный Мшанск: деревня „с детства вросла в него пыльной улицей, дедушкиной избой“, он любовно бережет в себе „обрыдлые крыши колокольни, теплую пыль“ Мшанска, „где бегало когда-то его крошечное тельце“, и это опять мешает ему.

Вернувшись в Москву, он снова сталкивается с Калабухом, который двурушнически покаялся, признал свои „ошибки“, и теперь работал в газете ответственным секретарем вместо уехавшего в Красногорск Зыбина.

В день приезда Калабух приглашает Соустина — „для расширения кругозора“ — на дипломатический прием представителей одной из держав. Это был тонко задуманный Калабухом ход, чтобы еще более углубить внутренний разлад Соустина.

„В зале дипломатического особняка Соустин встретился со своим начальником (Калабухом. — В. Б.)… Он приветливо, словно обнять желая, протянул Соустину руки.

— Впечатляетесь? Ну вот, ну вот… — мимо них прошагал японский офицер, лаковые глаза его слишком безразлично прикрывались дремотными и выпуклыми веками. — Теперь сопоставьте это с тем, что вы видели в стране… а вы, вероятно, видели кое-что, потом расскажите? Вы заметили, как ловко и вежливо притворяются все эти иностранные люди, играют с нами в любезность? Обратите внимание вон на того, — Калабух указал на рыхлого, стриженного ежиком, сановника, прислонившегося к колонне. — Это граф… Он владеет одной третью всей земельной территории своего государства. Это банки, рента. Это капитал. Он тоже очень любезен… Наша страна находится в процессе… в очень трудном м-м… смелом и, естественно, связанном