Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

другие молодые форсуны, в охотники пожарного общества, чтобы мимо барышень провихриться иногда в золотой каске“. Но счастье было недолгим — „однажды в сухой июньский день полыхнула Сызрань сразу с двух концов… и от мастерской Журкиных, от катафалка, от склада осталось к утру одно горькое от гари пепелище“… С тех пор Журкин так и не может обрести это сгоревшее счастье.

Мшанское захолустное бытие превращает Журкина в стяжателя, собственника, индивидуалиста. В главе „Едут“ есть одна небольшая, но превосходно написанная сценка, хорошо раскрывающая собственнический облик Журкина: „Журкин отодвинулся в темный угол, развязал мешок, — давно проголодался, только ждал минуты, когда уйдет Петр. Не делиться же с ним каждый раз!.. Закрывшись мешком, начал рвать зубами несоленое (мясо), прикусывал лепешкой, рвал торопливо, жевал, посасывал“. И только неувядающая мечта-воспоминание о „городе-заре“ молодости — Сызрани, вера в чудесное мастерство, которое все-таки завоюет ему счастье, сохраняет в Журкине теплые человеческие черты, не дает звериному захолустью окончательно овладеть Журкиным.

Стройка ему вначале чужда, как чужда и жульническая хватка Петра. Но за Петра он держится: Петр свой, мшанский. Строительство для Журкина пока только место, где можно „урвать кусок“, собрать тыщонку-две, а потом вернуться в родное захолустье „и раздуть свою мастерскую“. Оно пугает его своей необычностью, гигантскими размерами, многолюдьем, его мшанское мышление не в силах понять ни целей, ни задач строительства, и он равнодушно соглашается с Аграфеной Ивановной: „дак оно пущай погорит, нам бы только до лета на кусок заработать, да ребят окопировать“.

Но время социалистического строительства таково, что в нем человек не может остаться нейтральным. Логика классовой борьбы, окружающая действительность обязательно заставят его активно примкнуть к одному из двух лагерей: новому или старому. Перед Журкиным открываются на строительстве два пути: путь честной работы и вражеский путь Петра. Третий путь, о котором мечтает сам Журкин: „раздуть собственную мастерскую“, ложен и заранее обречен на неудачу. Его единственной опорой служит та же мшанская неосновательная надежда на послабление.

„Бедовый“, связанный с риском путь Петра чужд Журкину — для Журкина в жизни нужны, прежде всего, прочность, устойчивость, как условия для осуществления своей настоящей мечты, мастерства, творческого труда. С другой стороны, мшанское душевное захолустье пока мешает Журкину принять новую жизнь, органически слиться со строительством, где он мог бы беспредельно развернуть свое мастерство краснодеревщика.

Разрешению этого конфликта посвящены лучшие страницы романа. Очень убедительно, без срывов в риторичность и плакатность, рисует Малышкин гибель мшанского душевного захолустья в Журкине. Совершенно естественным ощущается переход от звериного Журкина, жадно, тайком, чтобы не делиться с товарищем, рвущего куски мяса, к человеку безоговорочно расстающемуся с захолустьем, начинающему ощущать новый мир, как свой дом, стройку — как свое имущество.

Самый момент рождения в Журкине нового мироощущения показан Малышкиным в высшей степени талантливо. На слободском базаре Аграфена Ивановна, разъяренная неудавшимся мошенничеством, зловеще кликушествует: „Вот как ударят ветра“… Журкин слышал эти слова и „уныние овладело им… Долина стройки раздвигалась под ногами ровно, как по озеру, солнечно, населенно вся в лагерных дымках, в крышах, в шершавых торчках лесов, арматурных вышек, в промельках могуче-бетонных бастионов. Все это росло неостановочно, день ото дня, подобно полой воде настигало свое будущее… И все это будет истреблено? Журкин-то и руками и всем горбом своим знал, что значит, например, связать из теса одну площадку на лесах… И под каждой крышей жило там такое же теплое тело и дыхание как у него, у Поли, у Тишки, оно жило, думало, варило хлебово, работало. Он мысленно накинул на эти крыши ветра, объятую огнем Сызрань, которая до сих пор содрогала его в снах. И он видел пламя, еще страшнее, чем в снах, оно косматилось старухой, дорвавшейся, наконец, до своего, ликующей“…

И здесь Журкин, степенный бородач, неожиданно для себя, — „то было внезапное, само собой пришедшее озарение“ — предлагает организовать для защиты строительства от пожара добровольную дружину. Он весь загорается от одной этой мысли, перед ним снова мелькает жаркое счастье, отсвет далекой молодости, когда он „молодым форсуном“ в золочёной каске вихрем пролетал по улицам Сызрани.

Внезапность этого решительного шага кажущаяся, на самом деле он давно уже подготовлялся в жизни Журкина и бесповоротно определил его дальнейшую судьбу. Сделав его, Журкин не только окончательно отошел от захолустья, но и поставил себя в прямую оппозицию к нему.

Журкин нашел, наконец, давножданную прочность в жизни, — залог будущего счастья, — нашел ее в той же „всюду хозяйствующей, в одно нацеленной силе“, которой враждебны Петр и Аграфена Ивановна; „и, оказывается, этой силе, то есть партии, нужен он, Журкин, она ценит и к себе тянет его. Вот где была главная прочность!“

И подлинное прощание Журкина с Мшанском мастерски показано Малышкиным на последних страницах книги. Журкин, поехав на строительство, дал зарок не играть на гармонии, пока не найдет „верного куска“. Когда-то в молодости он три села заставил итти за собой, играя „Истерзанный, измученный наш брат, мастеровой“. Надрывная, тоскливая песня как бы лейтмотивом пронизывает все мшанское бытие Журкина. И вот, после майских торжеств, после его торжества, когда он обритым, черноусым и чернобровым молодчагой в золоченой каске промчался по двору завода во главе организованной им дружины, он решил сломать, зарок.

„За березками, под вечереющим солнцем, сквозил далекий-далекий кусочек стройки. Глядел туда Журкин из-под березок, глядел словно из Мшанска. Словно и не было разлучных двух тысяч верст…

…Голова его кручинно упала на гармонью. Он взял пробный аккорд в минорном тоне песни. Березки, березки, за ними островок с вечереющими причудливыми зданиями. И гробовщик вызвал в своей памяти гиблую пургу, бушующую над чужбиной, слезные проводы — как на смерть, вспомнил покойного отца, подвальное жилье, забитое до потолка гробами — все дальше и дальше, в глубь пережитого, рыдая улетали его мысли. Рыданьем должна была рвануть сейчас за сердца гармонь. И гробовщик рванул…“

Но не выпевалось „Истерзанный, измученный…“, и никого не забирала рыдающая песня, „только один полузакрытый тоскливый глаз Петра чуял на себе“ Журкин. Иной песни, иного мотива требовала сейчас жизнь, и. Журкин оборвал песню.

Так смертью старой песни, тоскливой, проклинающей рабский труд, заканчивается первый этап пути Журкина. Новой песни у него пока еще не родилось, и Журкин играет пошленький тустэп, но уже в нем он находит новые „зажигательные, для него самого диковинные перехваты“. Читатель верит, что новая песня не замедлит появиться.

Образ Журкина очень интересен в смысле его подлинной диалектичности. Если можно графически выразить движение человеческой жизни, то линия Журкина будет спиралевидной. Краешек счастья в молодости, пожар Сызрани,