Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

учения. Но он видоизменил его. Так, например, догмат метемпсихоза у него не допускает стольких понижений, как у Пифагора. Он учил, что добродетельная душа, отделившись от тела, соединяется на некотором небесном светиле с великою душою, из которой была взята. Но если эта душа запятнала себя пороками, то она переходит в тело женщины, или даже в тело животного, и тут подвергается новому осквернению. Если она может выйти из своего унижения, то она понемногу возвышается и, наконец, восходит к великой душе, из которой вышла.

Платон дает человеку три души. Первая, разумная и бессмертная, имеет свое седалище в голове; сущность ее не отличается от сущности великой души мира, и она составляет как бы луч этой души. Две другие души, смертные, как тело, находятся одна – в груди, источнике энергических и благородных страстей, другая – в брюхе, седалище чувственных желаний: последняя душа – женского рода, как бы уже запятнанная осквернением. Ни у одной из этих трех душ воля не свободна, потому что их желания суть необходимые следствия состояния, в котором они находятся.

Легко видеть из этого очерка, что психология Платона не отличается силою. Его физика, если возможно, еще хуже. Впрочем, этого и нужно было ожидать при его различении между тем, что – предмет науки, и тем, что – предмет мнения. В самом деле, так как одни вечные вещи он считал принадлежащими к области ума и науки, так как вещи происшедшие, собственно говоря, не суть существа, и их изучение может привести, по его выражению, только к мудрому и умеренному порядку, то тот, кто их изучает, может ограничиться вероятностью и никак не обязан искать достоверности, которой и нельзя здесь найти.

Менее высокомерно судит Платон об арифметике и геометрии. Эти науки, по-видимому, расположили его к себе своим некоторого рода метафизическим характером. Он дает им среднее место между науками и простыми мнениями: он называет их познаниями.

Мы знаем теперь, что это действительные науки, по праву занимающие место, в котором им отказывала слишком исключительная философия.

Как бы то ни было, арифметика и геометрия были изучаемы в школе Платона; и едва ли они были употребляемы только на вычисления, подобные тетради Пифагора или знаменитому числу 5040 Платона. Геометрия, которой занимался уже Фалес и которая играла такую важную роль в школе Пифагора, должна была сделать новые успехи в Академии, где глава школы даже требовал от учеников ее предварительного изучения. Заметим вообще, что Платон имел в виду слить в своей школе все предшествовавшие, то есть и физику пифагорейцев и астрономию Ионийской школы, и мораль Сократа, и способ рассуждения элеатов. Итак, ему нужна была наука, которая дала бы физике и астрономии достоверные и очевидные начала. Этих начал он и ученики его искали в математике.

Бальи говорит, что, не будучи астрономом, Платон принес весьма большую пользу астрономии трудами своей школы. Насчет состояния этой науки в Греции от Изиода до Платона и о способе последнего подвинуть ее вперед важно следующее место в Эпиномиде.

«Надобно знать, – говорит Платон, – что астрономия есть наука, относящаяся к высшей мудрости. Истинный астроном не тот, кто, по Изиоду, наблюдает восход и закат звезд и другие тому подобные явления, но тот, кто знает движение восьми сфер, кто знает, как семь последних вращаются под первой и в каком порядке каждая из них совершает свое вращение. Для таких открытий требуется человек гениальный. Во-первых, следует заметить, что Луна пробегает свою орбиту с наибольшей скоростью и что она таким образом производит то, что называется полнолунием и месяцем. Следует также рассмотреть Солнце, которое в своем вращении производит солнцестояния и изменения времен года, и не упускать из виду движения сопровождающих его планет. Наконец, следует определить все другие вращения, которые трудно изучить.

Но необходимо, чтобы умы были предварительно приготовлены изучением наук, имеющих к этому отношение, затем привычкой и долгим упражнением не только от юности, но с детства. Необходима для этого математика, и особенно наука о числах, от которой затем следует перейти к науке, имеющей странное название геометрии».

Слово геометрия, или землемерие, казалось Платону слишком притязательным по малым размерам известной тогда части Земли и по неведению насчет ее истинных размеров. Он, впрочем, весьма хорошо изъясняет, чем должна быть астрономия, и необходимые для нее пособия. До Платона эта наука у греков состояла из случайно сделанных замечаний, записанных без всякой связи. С его времени она начинает утверждаться на истинно научных основаниях.

Симплиций в своем комментарии на Небо Аристотеля (de Coelo), говорит, что Платон предложил астрономам задачу – объяснить явления движения небесных тел посредством правильного кругового движения.

«Эта идея об изыскании причин, – говорит Бальи, – была достойна гения Платонова! Эта задача, которую пытался решить Эвдокс, была источником всех эпициклов и всех кругов, придуманных его последователями».

«До тех пор греческая астрономия была только перечнем случайно сделанных заметок, собранных без всякой связи, к которым было присоединено несколько философских мнений. Разговор Платона свидетельствует, что ее начали разрешать как науку»[49].

Этот Эвдокс, который пытался вычислить законы системы мира при помощи гипотезы круговой орбиты больших небесных тел, был другом и современником Платона, может быть, даже его товарищем по путешествию в Египет. Это величайший из греческих астрономов до Иппарха и Александрийской школы.

Поэт и моралист, Платон называл звезды орудиями времени. Он говорил, что зрение дано человеку, чтобы он мог дивиться правильности и постоянству движения небесных тел и научаться от них любить порядок и управлять своим поведением.

Не следует полагать, что поэзия мешает правильному взгляду на вещи. Новейшие астрономы согласны, что Платон имел правильное суждение о причине затмений. Полагают, что он изобрел гидравлический прибор для измерения времени ночью[50]. Кажется, также ему были известны оба движения нашей планеты: коловращение вокруг своей оси, и поступательное вращение в пространстве вокруг Солнца[51].

Глава афинской Академии полагал, что небесные тела были первоначально брошены в пространство по прямой линии, но что, вследствие их веса, движение это изменилось и превратилось в круговое. Это почти первоначальная теория наших астрономов насчет движения небесных тел; им для объяснения движения светил необходимо предположить только начально-данный толчок: остальное совершает притяжение.

Платон – первый из древних философов, коих произведения почти вполне дошли до нас. Их разделяют на два разряда; к первому относятся так называемые гимнастические; в них Сократ изображен оспаривающим софистов; второй – догматические, или агностические, то есть такие, в которых учитель излагает свое собственное учение или сам, или при посредстве одного из собеседников.