Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

общества к обществу. См., в частности, Margaret M. Lock, Twice Dead. Organ Transplants and The Reinvention of Death, Berkeley, University of California Press, 2002. В действительности кончина часто рассматривается как процесс, а не как моментальное событие, и нередко смерть фиксируют с первыми признаками начала этого процесса, когда человек еще дышит, — и наоборот, также часто усопший считается окончательно мертвым лишь на определенном этапе похоронного обряда.

103 В случае с раджами соседнего острова Тимор преемник официально провозглашается только по поводу повторного погребения, а до этого умерший вождь продолжает официально править через своих близких, которые часто предпочитают скрывать его кончину (Robert Hertz, «Contribution à une étude sur la représentation collective de la mort», art. cité, p. 60, 79–80). Как указывает сам автор, это весьма распространенная практика; ее знаменательным продолжением можно считать недавние примеры, когда президентов долгие годы поддерживают в искусственной коме, пока советники и претенденты на власть осуществляют междуцарствие.

104 Ibid., p. 125.

107 Подборку и анализ археологических, исторических и антропологических примеров, иллюстрирующих эту идею, см. в работе Grégory Delaplace et Frédéric Valentin (éd.), Le Funéraire. Mémoire, protocoles, monuments, Paris, De Boccard, 2015.

101 Robert Hertz, «Contribution à une étude sur la représentation collective de la mort», art. cité, p. 91.

102 Maurizio Esposito La Rossa, L’Or et l’Argent. Identifications dynastiques et relations hiérarchiques dans les royautés sakalava de Madagascar, thèse, Paris, EHESS, 2020, p. 158 n.111. Классическое, хотя уже отчасти устаревшее описание похорон на Мадагаскаре (у крестьян-мерина) — см. Maurice Bloch, Placing The Dead. Tombs, Ancestral Villages and Kinship Organisation in Madagascar, op. cit., p. 138–171. Морис Блох подчеркивает то обстоятельство, что фамадихана (в его транскрипции — famadihana) не является строго обязательным элементом правильных похорон, поскольку применяется не ко всем умершим. Кроме того, этот обряд не всегда предполагает перемещение тела, которое может быть изначально помещено в постоянную могилу: в таких случаях его извлекают для церемонии «переворачивания» — эта церемония к тому же может несколько раз повторяться для одного тела, — а затем вновь возвращают на прежнее место. См. также описание Дэвида Грэбера, неоднократно наблюдавшего фамадихана в 1989 и 1990 годах: оно открывается историей о мести предка, разгневанного тем, что о нем забыли: David Graeber, «Dancing with Corpses Reconsidered: An Interpretation of famadihana (in Arivonimamo, Madagascar)», American Ethnologist, vol. 22, no 2, 1995, p. 258–278.

99 Robert Hertz, «Contribution à une étude sur la représentation collective de la mort», L’Année sociologique, vol. 10, 1905–1906, p. 48–137.

100 Но на самом деле мгновенное признание современников и бесконечное восхищение преемников принесло ему другое масштабное сравнительное исследование, опубликованное несколькими годами позже. Оно посвящено практически повсеместному превосходству правой руки и правой стороны в человеческих культурах (Robert Hertz, «La prééminence de la main droite. Étude sur la polarité religieuse», Revue philosophique de la France et de l’étranger, vol. 68, 1909, p. 553–580). Исходя из этого факта, Герц проделывает безупречный анализ того, как органическая асимметрия человеческого тела обрела символическую значимость в разных обществах, для осмысления структурообразующих бинарных оппозиций нравственных представлений. Именно на этот текст, а не на «коллективное представление о смерти» опирается Хеник Квон в своем известном анализе амбидекстрии в отношениях с предками и призраками во Вьетнаме (Heonik Kwon, After The Massacre. Commemoration and Consolation in Ha My and My Lai, Berkeley, University of California Press, 2006, p. 16–27). См. Robert Parkin, The Dark Side of Humanity. The Work of Robert Hertz and its Legacy, Londres, Routledge, 1996. Однако не найдется ни одного серьезного исследования по погребальной антропологии, где бы так или иначе не была упомянута работа Герца о «коллективном представлении о смерти» (см., например, Matthew Engelke, «The Anthropology of Death Revisited», Annual Review of Anthropology, vol. 48, no 1, 2019, p. 29–44).

«Как ты думаешь, где сейчас твой отец?»

Вопрос этнографа звучит почти жестоко, он осознает все последствия. Не только и даже не столько потому, что отец молодого человека умер. Дело скорее в том, что Паранто, к которому обращен вопрос, не знает, что ответить; хуже того — он, вероятно, понимает, что ему следовало бы знать. Действие происходит в 1992 году, Пирс Витебски возвращается в деревню народа сора в Восточной Индии, где он жил во второй половине 1970-х — начале 1980-х годов, во времена своих первых полевых исследований [150]. Там у него завязались почти семейные узы дружбы; отец Паранто был одним из таких друзей, почти братьев. Сам Паранто, названый племянник, тогда еще ребенок, прожил несколько месяцев в хижине, которую выделили этнографу: мальчика отдали ему на попечение, поскольку дом без ребенка казался жителям деревни «нечистым».

«Как ты думаешь, где сейчас твой отец?»

Теперь Паранто повзрослел, сам обзавелся детьми, стал одним из верных прихожан баптистской церкви, ныне прочно укоренившейся даже в отдаленных районах земли сора. Христианство, принесенное канадскими миссионерами в начале XX века, но проникшее вглубь территории лишь с началом 1980-х благодаря прокладке дорог, сегодня борется за влияние с индуистским неонационализмом, который активно пытается противостоять его распространению. В итоге сора оказываются между двух огней проповедничества: оба учения обещают спасение за пределами деревни, оба отвлекают от повседневного местного управления их скромными космическими делами и оба отбивают желание продолжать привычное общение с мертвыми.

«Должно быть, он там, наверху, на небе с Джису [Иисусом]…»

Тут можно было бы поставить точку. У этнографа, конечно, хватило бы такта не теснить Паранто дальше в его обороне. Пирс Витебски с легкой ностальгией — возможно, неуместной, но кто на его месте не испытал бы того же? — просто зафиксировал бы в своем блокноте исчезновение мира, пока не понимая, наверное, как подступиться к описанию того, что идет ему на смену.

«… А может быть, внизу, в подземном мире, с предками. Кто знает? Мы больше не общаемся с ними».

Обняв этнографа, своего названого дядю, вернувшегося спустя долгие годы, он плачет и сквозь слезы напевает обрывок причитания, с которым родственники умершего обычно обращаются к нему во время погребального обряда:

Ты уходишь в далекий край — ты уходишь в чужой край.

Ты уходишь туда, где я больше не смогу накормить тебя рисом, — ты уходишь туда, где я больше не смогу налить тебе воды [151].

Это причитание не звучало при погребении, потому что Паранто похоронил отца по