Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Отрекаюсь от вина — отрекаюсь от спиртного.

Отрекаюсь от табака — отрекаюсь от спиртного.

Отрекаюсь от гнева — отрекаюсь от зависти.

Отрекаюсь от гордыни — отрекаюсь от зависти.

Гомон и шутки — оставь их!

Надгробные камни — оставь их!

Отныне, с этого дня — я следую христианскому пути.

Отныне, с этого дня — я исповедую христианскую веру.

Отныне, с этого дня — я обретаю христианскую праведность [152].

Отец Паранто получил могилу с именем, высеченным на каменной стеле, и вот как только монолог пастора на кладбище закончился — тишина. «Христиане умирают без слов». Но разве можно заставить молчать мертвых, когда их слов так ждали? Неужели умершие сегодня, еще вчера внимавшие своим покойникам, примут обет молчания ради того, чтобы чинно воссесть — может быть — подле Христа «там, наверху»? И главное, могут ли обращенные потомки рассчитывать на поддержку со стороны своей новой религии, когда усопший близкий все же решит навестить их, не заботясь о том, найдется ли рядом шаманка, чтобы донести их голос?

В 2005 году Пирс Витебски подходит к дому своего старого друга, которого уже нет в живых. Навстречу ему выходит дочь покойного — молодая обращенная баптистка, хоть и одета в сари. Это первый приезд этнографа после смерти друга, и девушке предстоит рассказать о случившемся. Когда она берет руки гостя в свои и прижимает ко лбу, как того требует обычай, из ее горла помимо воли вырываются бессвязные звуки; это длится несколько минут, пока она наконец не отстраняется, пытаясь скрыть явное смущение. Полное впечатление, что новая вера еще не позволила приспособиться к новому режиму отношений с умершими, перестроить языковые и жестовые шаблоны, еще не предоставила новых слов и движений в обстоятельствах, где нет места импровизации [153]. Застряв на переправе между старой и новой космологией, сора словно оцепенели от невозможности осознать и выразить словами бессмысленную утрату любимого существа.

*

В языке сора глагол «помнить» (ayîm) не используется в контексте отношений к умершим. Их прах быстро развеивали, а камень, установленный в память о них, скоро становился неотличим от других, таких же безликих — ни имени, ни даты (в отличие от надгробий, где увековечена личность погребенного, — ему надлежит принимать дань памяти потомков). Мертвые практически не оставляли следов материального присутствия среди живых. Сора говорят, что они olong со своими умершими: это значит «приветствовать, заводить разговор, общаться с» (когда Паранто замечает, что они «больше не общаются» со своими мертвыми, он использует именно этот глагол).

Вплоть до 1980-х это делалось с помощью шаманов: именно женщины-шаманки практически буквально воплощали присутствие покойников в жизни деревни. Впрочем, у тех не было цели задерживаться надолго. В идеале после череды бесед на протяжении нескольких месяцев или лет после кончины считалось, что покойный или покойная примкнули к клану предков; тон разговоров с ними становился более умиротворенным, сами разговоры — более редкими. В конце концов, когда покойные переставали являться медиумам во время транса, когда они становились, по выражению Витебски, «воспоминаниями без помнящих» (memories without rememberers), считалось, что они должны превратиться в бабочек — «предков, умерших так давно, что они вышли за пределы всяких связей» [154].

Однако не следует думать, что диалоги с мертвыми у сора всегда были мирными и доброжелательными. Нередко умершие возвращаются, чтобы устами шаманки в состоянии транса высказать живым упрек. Это происходит не сразу: вначале нужно установить диалог, создать поле переговоров. Сразу после кончины мертвые немы, лишены речи и выражаются лишь невнятными звуками. Это самый опасный момент посмертного существования личности — ее невозможно урезонить или задобрить обещаниями исполнить то, чего она хочет. Таким образом, начальные этапы погребального цикла направлены на то, чтобы наделить умершего субъектностью, которая позволит ему вступить в диалог с потомками и высказать свои недовольства и обиды [155].

Чем моложе был человек в момент смерти, тем большей компенсации требует — иногда это денежные суммы или предметы, которые живые не в состоянии им предоставить. Начинаются переговоры. Торг идет жесткий: мертвые плачут, близких гложет чувство вины, и приходится говорить за них — горечь столь велика, что они не могут и слова вымолвить. Наконец находят общий язык; приходят к согласию; повседневность возвращается в привычную колею. И вдруг внезапный недуг возвещает о гневе покойного — то ли недавнего, то ли давно ушедшего. Самоубийство предстает как новая итерация предыдущего. Прежние договоренности теряют силу, нужно начинать все сначала.

Компетенция шаманок носит двойной семейный характер. Если они умеют представлять обе стороны в частных делах скорбящих родственников, если знают, как найти баланс во взаимных расчетах — одним словом, если они разбираются в подспудной щекотливой бухгалтерии упреков и непогашенных долгов, значит, им самим приходится поддерживать семью по ту и по эту сторону. Их земные супруги, отцы их детей, их плоти и крови, вынуждены приспосабливаться к общепризнанному существованию супругов подземных — духов «илда» высшей касты, никогда не живших на земле и правящих в потустороннем мире; они не проявляют себя в диалогах с умершими. В том мире у шаманок тоже есть дети, в тот дом они наведываются в своих трансах и оттуда передают живым голоса умерших [156].

*

В то августовское утро 1979 года несколько групп родственников собрались под манговым деревом вокруг старой шаманки Ронданг (прозвище, означающее «мешок с костями»). Задача ясна: нужно избавить младенца от болей в спине, но главное — от диареи, которая может привести к смертельному исходу. Духу, насылающему люмбаго, приносят дары, однако, помимо этого, необходимо договориться с мертвыми, чтобы прервать волну смертей, обрушившуюся на семьи. Череда самоубийств повергла деревню в траур: этому необходимо положить конец. Необходимо во что бы то ни стало убедить мертвых не тащить живых за собой в могилу — такой соблазн испытывают все умершие независимо от причины смерти, но особенно он велик у тех, кто добровольно свел счеты с жизнью. Последним был Палда, сын Синди, старшей из собравшихся: как старейшина, она ведет основную часть переговоров с мертвыми — один за другим они высказываются устами шаманки. Палда повесился после того, как вступил в связь с дочерью сестры своей матери, своей двоюродной сестрой по