Мифы и легенды Румынии - Наталья Георгиевна Осояну

И вот женщина, проплутав еще какое-то время по миру, пришла к Сынта-Думинике (Святому Воскресенью), властвовавшей над всеми птицами, какие есть. Объяснив святой, каким ветром ее в эти края занесло, женщина спросила, не поможет ли та отыскать любимого.

Сынта-Думиника тотчас же призвала всех своих птиц и обратилась к ним с просьбой. Но из всего неисчислимого воинства лишь один-единственный Жаворонок знал, куда подевался исчезнувший муж. Сынта-Думиника выслушала Жаворонка и без промедлений велела ему доставить женщину куда следует.

Жаворонок поручение госпожи выполнил: велев женщине забраться к нему на спину, взлетел и пустился в путь туда, где, как ему было известно, скрывался ее муж. Летели они, летели, пока не очутились перед Стеклянной горой. Через эту гору, которая оказалась очень высокой и скользкой, невозможно было перебраться, и Жаворонку пришлось самого себя подковать. Но даже так, он лишь ценой немалых усилий сумел одолеть преграду, после чего и доставил женщину к ее мужу.

А пока Жаворонок продвигался к вершине Стеклянной горы, женщина изо всех сил держалась за перья на макушке своего помощника, опасаясь свалиться с его спины. И так вышло, что перья эти встали торчком, да и сохранились в таком виде по сей день. Вот почему у любого жаворонка на голове имеется хохолок.

Эта весьма короткая история кажется конспектом или скупым изложением какого-то более подробного, едва ли не эпического сказания, безвозвратно сгинувшего в бездне времен. В ней действительно уместилось многое. Обратившись к тематической классификации фольклорно-мифологических мотивов Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина, мы обнаружим мотивы «трудные похороны»[169] и «похороненный в голове»[170], где фигурирует ключевой элемент румынского предания — хохолок на голове жаворонка; только вот его происхождение трактуется иначе. Хохолок, согласно этому объяснению, отмечает место, где птица похоронила своего отца.

Вот что пишет Аристофан в комедии «Птицы» (414 г. до н. э.):

От Эзопа мы знаем, что жаворонок самым первым на свет появился,

Даже раньше Земли. И у птички отец от болезни тяжелой скончался.

А земли еще не было. Так и лежал дня четыре покойник. На пятый

Сын его схоронил у себя в голове — да и что же ему оставалось?[171]

Предполагаемая басня Эзопа (VII–VI вв. до н. э.) не сохранилась, но этими двумя отсылками дело не ограничивается. Римский писатель Клавдий Элиан (165/175–235 гг. н. э.) пересказывает легенду, согласно которой у индийского царя родился сын, отправившийся позднее в изгнание вместе с родителями; и, когда эти самые родители умерли в пути, он похоронил их в своей голове, расколов ее мечом, за что и был превращен высшими силами в прекрасную птицу — удода. Среди преданий, распространенных в Западной Африке, мотив с похоронами близкого человека в собственной голове (ввиду того, что на момент смерти еще не существовало земли) повторяется у разных племен, с упоминанием птицы-носорога, и на этот раз «могилу» отмечает не хохолок, а массивный клюв. В тематической классификации Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина можно найти примеры и других мифологических рассказов, где могила оказывается в чьей-то голове, но уже не птичьей, или где живой человек очень долго носит с собой мертвого, не зная, как с ним следует поступить. Все они подчеркивают тот факт, что в записанной С. Фл. Марианом в уезде Лэпуш истории действительно отразился очень древний этиологический миф; однако изначально он объяснял не происхождение хохолка у жаворонка, а традицию закапывать умерших.

Стеклянная гора нам хорошо знакома по некоторым русским сказкам — например, сказке «Хрустальная гора» из собрания А. Н. Афанасьева (№ 162); есть и сюжеты, в которых она принимает облик стеклянного или хрустального дворца, где обитает какой-нибудь могущественный злой колдун, держащий в неволе девицу-красавицу. Исчезнувший муж героини оказался по меньшей мере в потустороннем мире, но, быть может, попросту в царстве мертвых.

И наконец, Сынта-Жойя, Сынта-Сымбэта и Сынта-Думиника в легенде оказываются владычицами птиц. В апокрифической традиции — как румынской, так и славянской — олицетворения дней недели известны очень широко, многие из них ассоциируются с христианскими святыми и/или языческими богами. Однако три могущественные дамы, упомянутые рассказчиком, совсем не похожи на персонификации Четверга, Субботы и Воскресенья.

Они скорее напоминают персонажей сказки про храброго юношу Парсиона, отправившегося на поиски украденного колоска, от которых отчетливо веет дохристианскими архаичными временами.

Храбрый Парсион (из собрания И. Поп-Ретеганула)[172]

Было это так давно, что словно не было, но, если бы не было, и рассказывать было бы не о чем. Жил-был один старик, совсем уже дряхлый — еле ноги волочил, да к тому же бедный, как церковная мышь. Если что-то у него и имелось, то лишь трое работящих, не ленивых сыновей. Сыновья эти, нанимаясь к другим людям в батраки, честным трудом добывали хлеб насущный себе и бедному батюшке.

Как-то раз отправились все трое в деревню искать поденную работу. Двое старших скоро нашли где потрудиться, а младший — звали его Парсион — не преуспел, и пришлось ему возвращаться домой с пустыми руками. Пустился он в путь-дорогу, но тут встретился ему старик, такой же древний, как отец.

— Куда путь держишь, Парсион? — спросил этот старик.

— Домой, — ответил юноша, — не нашлось сегодня для меня работы. Пойду в лес, нарублю дров, чтобы бедный мой батюшка хоть не мерз.

— Эй, Парсион, — сказал старик, — а не хочешь ли пойти ко мне пахать? Я уже дряхлый, слабый, работать не могу, а земля и скотинка, слава Господу Богу, имеется. Поработай на меня с недельку, и за это я дам тебе столько земли, сколько можно вспахать за день, и зерна, чтобы ее засеять, да и плуг с волами одолжу. По душе ли тебе мое предложение, Парсион?

Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.

Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896

— По душе, батюшка!

И встал Парсион за плуг, и всю неделю пахал вместо старика, а по вечерам, когда юноша отправлялся домой, хозяин давал ему еды, чтобы и отцу хватило.

На следующей неделе одолжил ему хозяин плуг с волами, чтобы смог он поработать на самого себя, но хорошей землицы уже не было — ее всю засеяли для хозяйских нужд. Остался для Парсиона только склон, заросший тернием и волчцами, дескать, сперва очисти его, как сумеешь, да вспаши, а после будет тебе и зерно.