Русские заветные сказки - Александр Николаевич Афанасьев

удовольствием от победы – над препятствием и над собой. И над женщиной, если угодно. Женщина именно поначалу воспринимается опасной, а затем оборачивается нормальной, обычной – женой, матерью, соратницей, подругой. Как пугающая смертоносная Лилит и вполне (до времени, конечно) безопасная Ева. Мужчина в итоге усмиряет её, и светлое начало побеждает тёмное, в этом акте борьбы-деторождения, даруя жизнь. Вот и наша сказка кончается тем, что Варя с Данилой женятся, молодая жена открывает истину своему мужу, так что теперь этим двоим ничего не мешает отдаться своей истинной природе.

Концовка, как это принято у плутоватых народных авторов заветных сказок, традиционно абсурдна, нелепа, комична и неожиданна. Данила, «победивший» тёмное женское начало, как и своё вожделение, похваляется своим утрированно большим детородным органом. Ещё одно его обозначение в «Щучьей голове» – «струмент» – недвусмысленно даёт понять, что Варя имеет дело с серьёзным «рабочим» предметом. Как это часто бывает в народном сознании, непосредственная функция, незаменимость и роль в естественной среде даёт простое и чёткое определение задач обозначаемого объекта, в данном случае, мужского члена. В современной жаргонной и разговорной лексике его тоже частенько называют и «аппаратом», и «хозяйством» – корни у такого подхода те же, что и у «струмента».

Его гипертрофированность снова отсылает нас к древнейшим культам – на этот раз фаллоса[41]. Этот культ, свойственный большинству культур мира, характеризуется экстатическими ритуалами, посвящёнными порождающей силе жизни, символически представленной в виде мужского полового органа. Огромные деревянные фаллосы, фигурки с утрированно преувеличенными органами устанавливали на значимых местах, могилах или перед аграрными праздниками. Считалось, чем больше этот символ плодородия, тем более богатым будет и урожай, и прирост самой общины.

Так, начиналась сказка с земледельческих действий Варвары, а закончилась победоносной похвальбой символом мужского плодородия. Перед нами и шутливая скабрёзная сказочка, и ритуал плодородия. Богат и красочен народный юмор, фантазия и смекалка, основанные на глубоко архаичных, подсознательных, универсальных представлениях о мире, рождении, смерти, страхе и плотской любви.

7. Муж на яйцах

Э

та сказка – шуточное, но от этого не менее серьёзное поучение о том, что важно не нарушать заведённый порядок и как вернуть его, если он всё же нарушен.

Суть проблемы ясна с первых строк сказки: жил мужик с бабой, баба была работящая, а мужик – ленивый. Мы сразу получаем готовую картину с задачей, которая, очевидно, требует решения. Жена возделывает землю – и здесь мы снова сталкиваемся с темой того, что земледелие в древних культурах напрямую связано с ролью женщины-матери, отвечающей за рождение подобно тому, как обработка земли обещает плодородие. Муж, вопреки устоявшемуся положению дел, не ушёл на охоту, как это было принято в архаичные времена, не занят сбором хвороста или плодов, колкой дров, строительством, вообще, чем-либо, связанным с хозяйством. Нет. Он лежит на печи! Хотя даже не является былинным героем, которому всё-таки дозволяется лежать на ней годами, вплоть до судьбоносного часа икс.

Однажды жена привычно отправляется «орать» землю. Слово «орать» здесь означает обрабатывание земли с помощью сохи – по-старинному «орала». Мужу вроде как, наконец, есть чем заняться: он должен пасти цыплят. Но он верен себе – он уснул, и за это время ворона утащила всех птенцов. Вернувшаяся жена обуреваема праведным гневом. Мы полны сочувствия к ней!

Дело в том, что здесь нарушены все роли. Вспомним все три составляющие культуры – искусство, быт, религия (иначе – художественная, повседневная и духовная). Неотъемлемая часть нашего существования вне зависимости от географических координат и исторического периода. Это объединяет всех людей на планете; это было у древних, это есть и у нас. Следовательно, есть (и всегда был) некий общий для всего человечества ключ, понятный и представителю неконтактного племени сентинельцев, чей быт неизменен на протяжении тысяч лет, и юному стартаперу из центра Москвы. Именно этот ключ ещё в начале ХХ века Карл Густав Юнг назвал архетипом[42], представляющим собой структурный элемент коллективного бессознательного. Коллективное бессознательное состоит из нескольких слоёв, «отвечающих» за личное, групповое, семейное, национальное, расовое и т. д. Но, в отличие от личного (или индивидуального) бессознательного, коллективное оказывается действительно общим для всех: его элементы – архетипы – находят отклик у каждого из нас. Таким образом, архетип представляет собой некий общечеловеческий первообраз, выраженный в виде персоналии, обстоятельства или ситуации. Мы легко их считываем и видим постоянно – в общении с другими, в медиа, искусстве, политике и т. д. Мы очень любим смотреть кино и сериалы, рекламу и обсуждать их. А почему любим за ними наблюдать и обсуждать? И что именно любим и обсуждаем? То, понравилось нам или нет, отозвалось в душе или нет, понятны ли нам история героя и сама ситуация?

Когда «понятно» – испытываем радость узнавания, говоря: «Мне это близко», «Я такой же!» или «Со мной такое тоже было», а то и «Вот бы со мной такое случилось / никогда такого не произошло!». Мы выражаем симпатию и отклик, пропускаем увиденное, услышанное или прочитанное через себя. И здесь мы подходим к ключевым понятиям, с которыми человечество сталкивается на протяжении всей своей истории. Это вопрос самоидентификации («О, это же я! Я узнаю себя в этом образе») и сопричастности («Я такой же, как…»). Мы сочувствуем жене и негодуем на мужа, потому что хотели бы помочь жене и не оказаться в её ситуации. Мы чувствуем сопричастность и/или идентифицируем героев с собой нынешними, гипотетическими, собой в прошлом, своими знакомыми. Или не хотели бы идентифицировать себя с ними, а хотели бы ситуации, явленной в сказке, избежать.

Дело в том, что человеку от начала времён и по сей день важно, с одной стороны, определиться со своим индивидуальным «я» и понять, «что я такое есть». С другой – не менее важно слиться с группой себе подобных. То есть сохранить свою самость и в то же время ощущать себя защищённым благодаря принадлежности к общности. Всё это и дают нам узнаваемые образы или ситуации – архетипы.

Жена в сказке – архетип Родителя (ведь она заботится, опекает, воспитывает), этакая няня, мать, хозяюшка. Она своей роли отлично соответствует, выполняя всё, что ей до́лжно выполнять. Читая её описания или действия, мы испытываем удовлетворение, понимание, сочувствие к ней. Мы либо узнаем себя в её лице, либо пытаемся ей соответствовать. Муж – должен воплощать архетип, скажем, Правителя или Героя / Воина. Того, кто, защищает, оберегает, держит всё в своих руках, он надёжный, ответственный – нормальный хозяин, в общем. Но он не соблюдает условия. Это и есть зерно сказки – этот дисбаланс из-за несоблюдения ролей в общепринятом мировом порядке. Мы не выживем, если не будем соответствовать своим ролям, своим архетипам. Дом развалится, придёт в упадок, его одолеют разбойники, его некому будет защитить, жену уведут, убьют или обесчестят – в этом отдельно взятом мире наступит хаос. Потому что порядок нарушен. И его нужно восстановить.

Поэтому жена велит мужу лично и непосредственно самому следить за яйцами – сесть на них и высиживать. В этом уже кроется женская хитрость и смекалка. А ещё – это парадокс, оксюморон. И в том смысле, что человеку не свойственно цыплят высиживать, и мужчине, подобно курице, ухаживать за невылупившимися яйцами. Здесь очевидно унижение мужа, наказание – через приказ выполнить даже не женскую, а «куриную» работу. Незадачливый лентяй – делать нечего! – соглашается. И ведь этот парадокс вынесен в само название сказки: изначальная подмена понятий и завязанный на этом сюжет.

Тем временем жена одалживает солдатскую шинель и шапку, «оборачивается» служивым и бежит вразумлять мужа. Зачатки Правителя в нём перевёрнуты – он хозяин чисто для себя, а не на деле. Его не переломить женской силой, потому что она для него по иерархии не авторитетна. Как изначально обязанный быть сильным, он сам поймёт только силу. И тогда жена оборачивается этой силой – явившись к нему «солдатом».

Переодевание[43] – частый мотив, например, у Шекспира, большого любителя обращаться к древним легендам и архаичным материалам – мы говорили об этом в предисловии. Например, самое известное, наверное, кросс-гендерное перевоплощение –