От куртизанки до принцессы - Айрин Валери

— Постарайтесь остаться живы, ваше высочество, — сказала она, отводя взгляд. — Ведь если Ниерия придет к власти, она уничтожит наследников, можете не сомневаться.

Она это знала наверняка. И от этого зная, ей становилось страшно.

— Вильям, — поправил он. — Просто Вильям. Мы ведь… — он запнулся, подбирая слово, — мы скоро будем друг другу родными людьми, — Лаури отметила его улыбку, но почему-то грустную.

«Он не хочет, чтобы я была его невестой? Что с ним происходит? Он то, отталкивает меня, то тянется ко мне. Какой же он странный этот принц.» — метались мысли в голове женщины.

Лаури подняла глаза. Он стоял совсем рядом — высокий, широкоплечий. Она заметила, как бьётся жилка на его виске. И поняла: он волнуется. Этот наследник престола, который завтра, возможно, станет королём, волнуется.

— Спокойной ночи, Вильгям, — тихо сказала она, пробуя имя на вкус.

И направившись к двери, дёрнула ручку на себя. Но не успела открыть, как его большая властная рука легла на ручку поверх её руки и прижала дверь обратно с глухим стуком.

Лаури замерла. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. Она чувствовала его дыхание у себя на затылке — горячее, неровное, словно он только что бежал или собирался сделать что-то, о чём пожалеет.

— Что ты чувствуешь к нему? — спросил он, выдыхая вопрос ей в волосы. — К Францу.

Лаури вздрогнула. Она не повернулась, не посмотрела на него — но всем телом ощущала его близость. Слишком близко. Слишком опасно. В голове пронеслась мысль: «Неужели он приревновал к брату?»

— Уважение, — ответила она после паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Благодарность.

— И всё?

— И всё, — ответила она так же на его вопрос.

Повисла пауза. Лаури чувствовала, как его пальцы всё ещё сжимают дверную ручку поверх её руки — не отпуская, не позволяя уйти. И в этой задержке было что-то первобытное, мужское, отчего по спине побежали мурашки.

— А ко мне? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень, брошенный в тихую воду. Лаури могла бы солгать. Могла бы отшутиться. Но она решила сказать то, что чувствует на самом деле.

— Я не знаю, — сказала она честно.

Вильгельм медленно кивнул, словно услышал то, что и ожидал. Но не отступил.

Он медленно наклонился к её уху — так близко, что его губы почти касались мочки, — и с жаром, от которого у неё перехватило дыхание, прошептал:

— А хочешь ли ты знать, что чувствую я к тебе?

Лаури пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть глаза.

— И что же вы чувствуете ко мне? — спросила она, и её голос дрогнул — всего на полтона, но он услышал.

— Я не знаю, — ответил он её же словами.

И замолчал.

Но его молчание было громче любых слов. Потому-что он не отпускал дверь. Потому что его дыхание сбивалось. Потому что между ними не было больше ни дюйма, который можно было бы назвать безопасным.

Он не договорил. Вместо слов он развернул её — резко, властно, — прижав спиной к двери. Одной рукой он всё ещё удерживал ручку, второй — упёрся в дерево у её плеча, замыкая клетку. Лаури оказалась в ловушке — между холодным деревом двери и его горячим, напряжённым телом.

— Вильям… — начала она, но он уже не слушал.

Он смотрел на её губы. Открыто. Жадно. Так, будто хотел запомнить их навсегда, потому что знал — прикасаться к ним не имеет права.

Он наклонился ближе — медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась.

И тогда он поцеловал её.

Это не было красиво. Не было нежно. Поцелуй вышел грубым, сбивчивым, почти отчаянным — губы нашли губы будто вслепую, будто он боялся, что если промедлит ещё секунду, то она передумает. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы вплелись в волосы, притягивая ближе — так близко, как только возможно. Второй рукой он сжал её талию, прижимая к двери, и Лаури выдохнула ему в губы — коротко, со стоном, который вырвался помимо воли.

В этом поцелуе не было сладости. Была горечь. Было отчаяние человека, который делает то, чего делать не должен, и знает это. Его губы были горячими, требовательными, но в каждом движении сквозила мольба — просьба о прощении, которую он не смел произнести вслух.

Лаури не отвечала. Но и не отталкивала. Она замерла на мгновение — от неожиданности, от того, как бешено колотилось её сердце, от того, что её собственная рука уже лежала на его груди, чувствуя, как под рубашкой бьётся его сердце — так же сильно, так же сбивчиво.

А потом она ответила.

Не жарко, не страстно — скорее, осторожно, будто пробуя что-то запретное и не веря, что это происходит на самом деле. Её пальцы сжали ткань его камзола, притягивая — или удерживая? — она сама не знала.

И в этот миг Вильгельм понял: ещё секунда — и он не сможет остановиться.

Он оторвался от её губ, но не отпустил. Его лоб упёрся в её лоб, дыхание обжигало её щёки, глаза — тёмные, расширенные — смотрели на неё так, будто она была единственным, что осталось в этом мире.

«Прости меня,» — пронеслось в мыслях. — «Прости меня, Франц.»

Он отшатнулся. Резко, как от удара. Как от пламени, которое обожгло не снаружи, а внутри.

Лаури осталась стоять у двери — сбитая с толку, с покрасневшими губами, с сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.

— Нет, — выдохнул Вильгельм, отступая на шаг, потом на два. — Нет. Что я… Господи, что я делаю?

Он провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть с губ то, чего уже не стереть. В его глазах был ужас — настоящий, животный ужас человека, который только что переступил черту и знает, что обратной дороги нет.

— Вильгельм, — тихо позвала Лаури, делая шаг к нему.

— Не подходи! — почти крикнул он, и она замерла. — Пожалуйста. Пожалуйста, не подходи. Я… я не знаю, что ещё сделаю, если ты подойдёшь.

Он смотрел на неё — и в его взгляде читалась такая боль, что у Лаури сжалось сердце.

Она не знала, что он не знал,