Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний - Ли Цзюань

Он на мгновение задумался и уточнил:

– Регистрационный сбор.

Сжимая в руках коробку с лекарством, я вышла и, размышляя, долго еще стояла под палящим солнцем. Куры уже не боялись меня, копошились рядом в земле, клевали мои шнурки, оставляя белую пыль на моих штанинах. Его младший сын по-прежнему спокойно работал, обливаясь под солнцем по́том.

Сельский праздник той

Я познакомилась с Масиуллой на сельском празднике (местные называют его той). Это был красивый и добрый молодой человек, он понравился мне с первого взгляда. Но как я могла подойти к нему и танцевать в таком виде? Туфли грязные, на брюки налипло тесто. Я только что помогала на кухне готовить угощения для застолья и даже не успела сменить испачканную одежду на чистую. Мое лучшее платье осталось дома…

Я со всех ног побежала домой, чтобы переодеться, умыться, а главное – надеть свежее выглаженное платье.

Когда я, сияя от радости, вернулась, Масиулла уже ушел! Я расстроилась. Но расспрашивать о нем было неловко, и мне ничего не оставалось, как пристроиться в сторонке на поленнице и надеяться, что он скоро вернется.

Я просидела довольно долго и не заметила, что уже третий час ночи, а танцы полтора часа как в разгаре.

Начинал и заканчивал танцы всегда Танымбек, владелец лавки у реки, игравший на синтезаторе. Желающие поочередно подходили к нему, вставали рядом и пели одну песню за другой. Лунные танцы-хороводы с движением по кругу исполнили, «Вороного иноходца» станцевали, несколько туров бальных (западных) танцев тоже остались позади – настало время дискотеки. Молодежь прибывала, но Масиуллы среди них не было. Чем дольше я ждала его, тем больше переживала, но почему-то не уходила. Кто-то подходил и приглашал меня на танец, я вставала, улыбкой выражая готовность. Но я не чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Раньше я очень радовалась таким моментам. Мне нравились шумные и веселые сельские праздники той, где можно было на других посмотреть и себя показать. Мы пели и танцевали без остановки. Потом находили теплую комнату, чтобы отдохнуть, перекусить и выпить чаю. Собирались вокруг кана (печки-лежанки), играли на домбре и аккордеоне, пили, пели, а согревшись, снова выходили танцевать. Так могло продолжаться три ночи подряд, и всё равно нам было этого мало.

Тот вечер ничем не отличался от других. Дедушка Абдикаим, завсегдатай праздников, снова был здесь, и все радовались его появлению. Этот семидесятивосьмилетний старик был очень забавным. Он любил гримасничать, искажая лицо до неузнаваемости – глаза и нос у него мгновенно менялись местами. На кого бы ни упал его взгляд, тот невольно заливался смехом. Еще любопытнее было то, что под любую мелодию он, слегка согнув колени в полуприседе, исполнял один и тот же старинный танец «Вороной иноходец», подпрыгивая и громко напевая. Старик держался собственного ритма, который задавал себе сам, и никакой синтезатор, как бы оглушительно он ни звучал, не мог сбить его с толку.

Во время танца дедушка Абдикаим был один среди шумной, слаженно двигавшейся толпы. Словно впав в транс, он покачивал плечами, взмахивал руками и разводил их в стороны, пребывая в своем далеком прошлом и упиваясь весельем с соплеменниками, оставшимися в прежней жизни. Его глаза были полузакрыты, его старое, иссохшее, насквозь проспиртованное и не очень податливое тело с каждым новым движением вверх и вниз казалось всё более уверенным и устойчивым, словно упиралось во что-то твердое, что позволяло крепко стоять на ногах. В своем танце он то ли боролся с волнами в бурном море, то ли танцевал с новой, невидимой для других, партнершей. Музыка жила только в его старческом, тонком, точном и очень глубоком чувстве ритма. Разве время в танце не было самым последним, самым прекрасным и самым насыщенным временем его жизни?

Красивая девушка по имени Набила – в новом платье – притягивала к себе взоры, она стояла у синтезатора и пела, откинув голову назад. У нее был звонкий, яркий голос, с неожиданными переходами вверх и вниз и непрерывным вибрато. Это была популярная казахская песня, которую мы часто слышали. Все собравшиеся тихонько подпевали.

Среди шума и гама я громко спросила дедушку Абдикаима, о чем песня, которую поет Набила. Он наклонился к моему уху и какое-то время громко переспрашивал:

– Что?! Что?!

Потом наконец понял и ответил:

– Ну, это значит, я влюбился в девчонку, что мне делать? Ох, я влюбился в эту девчонку, она мне так нравится, я просто ничего не могу с собой поделать, как мне быть?!

Я про себя подумала:

«А как быть мне?»

Но пухленькая домохозяйка Азатгуль сказала:

– Эта песня… ну, ее смысл: ты любишь меня, я люблю тебя.

А вот вечно хихикающая и путающаяся под ногами молодежь перевела ее так:

– Если ты меня не полюбишь, я умру!

Что бы сказал Масиулла? Это была поистине странная ночь, я думала только об одном человеке. Надежда не оставляла меня. Всё происходившее в ту ночь было абсолютно необъяснимо…

Я выскользнула из толпы и нашла тихую комнату, чтобы присесть и отдохнуть. На полке у печи стояло несколько чистых чашек, а рядом в чайнике кипела вода. Я налила себе чашку черного чая, пристроилась у печки и пила маленькими глотками, а затем протянула к печке ледяные руки, чтобы согреть их. Чем больше я думала, тем становилось скучнее, и я всё никак не могла решить, остаться или идти домой. В этот момент на улице заиграла медленная музыка. Я залпом допила остатки чая и вернулась, чтобы присоединиться к танцующим.

На улице стало еще многолюднее. Перед рассветом похолодало, и у всех изо рта шел пар. Те, кто не танцевал, стояли в стороне, притопывая, чтобы согреться. Лица у всех сияли, глаза блестели, и никто не подавал виду, что ему холодно.

То и дело какая-нибудь пара, прервав танец и держась за руки, уходила под дерево, украшенное цветной бумагой, или к крыльцу дома, или к поленнице дров, или на скамейку в конце коридора или в тихую комнату… Чтобы завести разговор… такой бесконечный… вот она, эта настоящая ночь…

У синтезатора стоял мальчик и играл, подпевая сам себе и через строчку пропуская слова песни. Кто-то из темноты подхватывал пропущенную строку. Костер в углу двора, где варилось мясо, почти догорел, только угольки мерцали в золе. Я еще немного постояла, повитала в облаках и поняла, что пора