Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний - Ли Цзюань

Даже не знаю, что за гордость такая двигала мной…

– Да неужели? – Он забрался на кан. Я быстро сняла обувь и села рядом с ним.

В комнате было людно: пили, играли на аккордеоне, пели и танцевали. В углу три-четыре человека резались в карты. Стоял гомон, было накурено, пол усыпан окурками, фантиками и скорлупой от тыквенных семечек.

Масиулла устроился в углу рядом с лакированной деревянной кроватью, небрежно снял со стены домбру, несколько раз провел по струнам и повесил обратно.

Я подумала немного, затем сама потянулась за инструментом, взяла и передала ему.

– Сыграй что-нибудь.

Он улыбнулся и взял домбру.

– А ты не умеешь?

– Нет.

– Это несложно, научить тебя?

– Я бездарная, у меня не получится…

– Брось, ты не бездарная. Разве ты не шьешь? Ты даже одежду шить научилась, ха-ха…

Я рассмеялась.

– Сыграй сам…

Он снова несколько раз тронул струны, настроил инструмент, и стал плавно и уверенно наигрывать мотив.

Эту мелодию я слышала много раз. Она была ровной, простой и бесконечно повторяющейся. Но как только ее заиграл Масиулла, в ней проявилась не поддающаяся описанию «сгущенность» красок, она стала звучать сочно и уверенно… Неизвестно, то ли из-за яркого и четкого ритма двухструнного инструмента, то ли из-за глубокого понимания исполнителем мелодии, но среди шума, царившего в комнате, – на другом конце кана галдели, пели хором, хлопали в ладоши, чисто и звонко звучал аккордеон, кто-то пил и яростно спорил… – музыка Масиуллы оставалась самодостаточной, ясной и не подверженной влиянию внешних раздражителей. Он сидел спокойно и отрешенно в центре шумового водоворота, так тихо, словно находился посреди пустыни. Едва зазвучала его музыка, возникло ощущение, что у нее никогда не было начала и никогда не будет конца, она лилась и лилась, проникая в самое сердце. Звук был негромким, но уверенным, таким уверенным, какой бывает только беззаветная преданность…

Я огляделась по сторонам, словно во сне. Кроме нас двоих, почти все были пьяны, в воздухе витали пары алкоголя. Казалось, все эти люди находились далеко от нас – ни слова, произносимые ими, ни то, что видели их глаза, не имело к нам никакого отношения. Атмосфера была совершенно хмельной. Я тихонько слезла с кана, нашла где-то под ногами перевернутый пустой стакан, вытерла его подолом платья, затем схватила полупустую бутылку водки байцзю, налила полный стакан и протянула Масиулле.

Он остановился, с улыбкой благодарности взял стакан, сделал небольшой глоток, затем вернул его мне и, склонившись над домброй, продолжил играть. Я держала стакан обеими руками и слушала, хмелея, словно выпил не он, а я. Непроизвольно я склонилась к стакану и медленно, глоток за глотком, начала пить. Слушала и пила, у меня всё сильнее кружилась голова. Когда было выпито больше половины стакана, я поняла, что оставаться здесь уже неприлично. Голова кружилась, я покачиваясь, неуверенно соскользнула с кана, среди кучи обуви нашла свои туфли, надела их и, пробиваясь сквозь шум и гул голосов, царивший в комнате, тихонько направилась к выходу… Толкнув дверь, чтобы ступить за порог, я невольно оглянулась в последний раз, Масиулла всё так же сидел в углу и сосредоточенно – похоже, бессознательно – играл на домбре, даже не обратив внимания на мой уход…

В октябре крыши домов и коровников украшали золотистые стога сена. А над ними простиралось глубокой голубизны небо. Свет, исходивший от стогов и неба, освещал землю и превращал местность в картину, сверкавшую яркими красками.

Тихое лето прошло, и люди, проводившие это время на пастбищах, вернулись в поселок. В Кауту наступили самые оживленные дни: свадьбы игрались одна за другой. Почти каждый вечер до утра – танцы, почти каждую ночь – любовь.

В сравнении со свадебными торжествами даже звездное небо казалось тихим и пустынным! Далекая мелодия перелетала из одного конца поселка в другой, преодолевая долгий путь холода и тишины, она становилась тише, теряя по дороге три четверти своей первоначальной силы. Ритм пульсировал в ночи в унисон с биением сердец… Воздух дрожал, руки и ноги, двигавшиеся легко и свободно, готовы были в любой момент пуститься в пляс, демонстрируя в красоте танца свои безграничные возможности.

Даже во время сна этот ритм настигал вас и заставлял раз за разом открывать глаза.

В октябрьском ночном небе над поселком всегда находился укромный уголок, где было светло как днем. Похоже, скопление фонарей внизу, бросавших свет на небесный экран, заставляло проплывавшие облака блистать белизной ясного дня. Где свет – там танцы.

Вот и в другом месте торжество. Оглядевшись, вы видели и второй, и третий уголки, где небо над поселком было таким же светлым, как днем.

Так свет и ритм остались в нашей памяти символами сельских праздников с танцами. Что же касается деталей – пения, красивых нарядов, восторженных бесед, застолий, танцевальных движений, брошенных тайком многозначительных взглядов, нежного единения рук, головокружения от стакана выпитого пива, разбросанных по полу оберток и шелухи тыквенных семечек, угадываний следующих танцевальных мелодий, – все эти подробности разлетелись искрами неописуемой радости и невыразимой грусти. Их невозможно ухватить, их нельзя передать словами. В какие-то мгновения отдельные эпизоды прошлого предстают с необыкновенной ясностью, но любая попытка углубиться в воспоминания заканчивается тем, что они рассыпаются. Остается только свет памятной ночи, остается только приглушенный – лишь три четверти – ее музыкальный ритм.

…Деревья были украшены лампочками, а столы ломились от угощений. В углу двора пылал костер, над ним – большой котел с кипящей водой. Вся ночь пропитана насыщенным ароматом мяса. Люди приходили и уходили, лица светились радостью. Женщины сбрасывали тяжелые верхние одежды, их тела становились гибкими, движения легкими, проходя мимо, они оставляли за собой аромат тела с примесью запахов коровьего молока и баранины. Некоторые пользовались духами «Лунный свет» – самыми популярными среди местных женщин. Запах этих духов напоминал средство от комаров, но в эти радостные мгновения их резкий аромат вызывал восхищение молодостью и темпераментом… Двери в комнаты беспрестанно открывались и закрывались. В тот миг, когда они открывались, в дверном проеме возникали красиво накрытый стол, яркий свет, звуки песен, веселый смех, белые клубы пара… Всё это внезапно вырывалось наружу, а потом так же быстро исчезало.

Мужчины сидели в теплых, богато убранных комнатах, осушая чарку за чаркой. Любая тема оживленно обсуждалась. Потом пели: сначала по очереди, а затем хором. Кто-то брал в руки домбру, раскрасневшись и приосанившись, вначале пощипывал струны, наконец выводил первую горделивую фразу – с подчеркнуто выразительной артикуляцией и горящими глазами! Он внезапно поворачивал голову и смотрел в вашу сторону, мгновенно перехватывая