Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний - Ли Цзюань

ускорила шаг, подошла к стене дома, где были танцы, поднялась на цыпочки и, заглянув во двор, увидела Масиуллу, стоявшего на ступеньках крыльца у синтезатора. Он, улыбаясь, играл, и весь свет, казалось, был направлен на его лицо. Пронзительный и яркий голос певицы улетал в темное ночное небо. Я подняла голову: зрелище было ослепительным. Бижамал и Сяся уже вышли танцевать, ловко двигая руками. Кто-то подошел ко мне и протянул руку, я невольно согласилась. Сделала первый шаг и поняла, что всё только начинается…

…Еще одна счастливая ночь. Часа мало! Когда кому возвращаться – мне дела нет. Пусть Бижамал и ее муж сами разбираются.

* * *

Стояли последние солнечные дни осени, мне совсем не хотелось выходить из дома.

Я засела за швейную машинку и погрузилась в работу. Но когда я поднимала голову, чтобы посмотреть в окно, безбрежная синева неба бередила мне душу. Я невольно откладывала ткань, втыкала иглу в подол платья, запирала дверь магазина и выходила на улицу.

Я медленно шла узкой улочкой по поселку. Обычно в это время года в Кауту было много народа, а стада овец уже спустились с гор, но днем поселок ничем не отличался от будней иных сезонов: ни души на улице, по обеим сторонам дороги ворота дворов, обнесенных невысокими стенами, заперты на замки. Лишь изредка мелькали совсем малые детишки – с милым лепетом они ползали, играли за стенами. Я знала, что осенью веселье в Кауту бывало только по ночам… Обогнув кладбище, я приблизилась к оросительному каналу на окраине деревни. В этом районе дворы располагались вразнобой – то выше, то ниже по склонам холмов – с учетом особенностей пересеченной местности. Дальше виднелись разрозненные открытые участки земли без деревьев. На одном из таких пустырей работал юноша, он делал из глины кирпичи. Вокруг него почти всё пространство было покрыто толстыми саманными брикетами. После высыхания эти кирпичи использовались для строительства домов. Но кто в такое время года начнет строить дом? Дело было к зиме, дни становились всё холоднее.

Когда парнишка заметил, что я за ним наблюдаю, он, похоже, немного смутился. До моего появления он работал сноровисто, а теперь медлил и без особого энтузиазма размешивал глину лопатой, ожидая, когда я уйду.

Я узнала его, это был Абдугаллям, младший сын Толстого Доктора, он учился в средней школе. Парень был без рубашки, темная спина блестела от пота. Я предположила, что он решил заработать немного денег.

Я не спешила уходить, а стояла, поглядывая по сторонам, и пыталась завязать с ним разговор:

– Что ты делаешь? Дом строишь? Женишься?

Его китайский оставлял желать лучшего.

– Нет-нет, не женюсь. Мы здесь стену строим, смотри, стена обрушилась…

Он стремительным жестом указал куда-то вперед, но не успела я разглядеть – отдернул руку и в растерянности продолжил мешать глину.

Лицо его усеяли глиняные крапинки, штаны обросли коркой белесой грязи.

Я улыбнулась и отошла, ситуация показалась мне забавной: этот парень два месяца назад взял у меня в магазине в долг пакет воздушных креветочных палочек за пять мао. Ладно, пусть не возвращает.

Я добралась до возвышенности в конце грунтовки, свернула и решила вернуться домой по другой дороге. Передо мной лежала пустыня Гоби и засохшие пшеничные поля. Я немного прошла вдоль оросительного канала с чистой и весело журчавшей водой, затем перешла по бревенчатому мосту. Но как только я подняла голову, я увидела Масиуллу.

Он тоже формовал кирпичи. Находясь недалеко от меня на пустыре напротив канала, он наклонился, поднял тяжелую деревянную форму, наполнил глиной, затем, сделав несколько быстрых шагов, резко перевернул ее, аккуратно поставил на землю, после чего осторожно снял – получившиеся глиняные кирпичи были идеально ровными. Он и в профиль был очень красив, несмотря на то что волосы немного растрепались, а одежда была испачкана и порвана – в самый раз для грязной работы.

Вдруг я растерялась и не смогла, как только что Абдугалляма, в шутку спросить:

«Чем ты занимаешься? Строишь дом? Женишься?»

К счастью, он работал очень сосредоточенно и не заметил моего приближения.

Я на мгновение замерла, затем быстро развернулась и поспешила прочь тем же путем, каким пришла.

Почему я всегда такая гордая? Я не хотела видеть Масиуллу в грязи с головы до пят – когда сама вся такая разодетая, точно так же как не хотела видеть его неряшливым в тот самый вечер. Сама себя не понимала – что уж о других говорить… Масиулла был словно султан: высокий, красивый, с добрым и спокойным сердцем, с руками артиста – этими руками сейчас он крепко сжимал черенок лопаты. Но я знала, как струны, которых он касался, каждым звуком проникали в потаенные уголки мира, в сердце другого человека… Я так рада, что есть слова, которых я еще никому не сказала…

Позже я полюблю кого-нибудь другого, юность не сегодня заканчивается… От этой мысли мне стало немного легче. Как еще я могла бы себя утешить? Даже когда я осознала несбыточность своей мечты – не только потому, что я этническая китаянка, и не только потому, что мы с Масиуллой очень разные люди… по правде говоря, я совсем ничего не знала и ничего не понимала. К счастью, с самого начала и до конца я ему ничего не сказала и ничем себя не выдала…

Я представляла себе невесту Масиуллы высокой и красивой казашкой. После рождения троих детей она наберет килограммов сто, но стать не потеряет. Спокойный взгляд, длинная юбка и наброшенная на плечи шерстяная шаль. Вот она с ведром для дойки и табуреткой, наклонив голову, выходит из юрты и идет по зеленому пастбищу к обнесенному деревянной изгородью загону для коров… каждый, кто увидит эту сцену, испытает чувство, похожее на ниспосланную свыше благодать. Вспоминая, передаваемые из поколения в поколение, события прошлого, которые до сих пор не завершились… я думаю, что моя история еще не закончилась. А, может быть, она даже и не начиналась.

* * *

Дорога назад была пустынной и тихой. Я снова встретила маленькую Кулян – о да, Кулян оказалась девочкой! Ее волосы медленно отрастали (летом детей здесь брили наголо) и были чуть больше цуня длиной, тонкие и мягкие, разных оттенков – от светло-русых до светло-каштановых. Ее лицо, загоревшее на летних пастбищах, теперь стало немного светлее. Она остановилась посреди дороги, как только увидела меня, и, чуть прикрывая рукой беззубый рот, улыбалась мне. Я издалека смотрела на сияющего от счастья прекрасного ребенка, затем подняла голову, глядя, как яркие золотые листья