Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний - Ли Цзюань

На маршруте работал небольшой зеленый автобус, которым управлял улыбчивый мужчина лет пятидесяти. Если кто-то махал ему с обочины, он тормозил, произнося что-то вроде «тпру-у…», словно останавливал лошадь.

А еще он давал новые названия всем деревням по пути. Например, деревню Дамамай он называл деревней Мохэянь (Махоркино), потому что «дамамай» означает «дым», а местные жители, как правило, курили только самый дешевый табак мохэ.

Что касается других деревень, то мотивы их переименований и значения новых названий мне были не ясны.

Старенький автобус был весь обмотан прозрачным скотчем, но всё равно продувался насквозь. Отопления не было вообще, и все сидели, прижавшись друг к другу, выпуская изо рта клубы белого пара. Машина ехала невероятно медленно, трясясь и болтаясь из стороны в сторону, будто вот-вот развалится. Поездка была такой долгой и утомительной, что у пассажиров появлялось чувство безысходности.

Как бы рано я ни приходила на остановку перед посадкой, мне в итоге всегда доставалось место на кожухе двигателя рядом с водителем. Дело в том, что по дороге, когда входили новые пассажиры, водитель каждый раз пересаживал всех заново. В силу молодости мне, конечно, приходилось уступать хорошие места пассажирам постарше.

Кожух был самым неудобным местом – водитель был заядлым курильщиком и постоянно дымил, отчего у многих, и у меня в том числе, кружилась голова. К счастью, сидеть на жестком кожухе в толстой зимней одежде было вполне терпимо – мое седалище не особо страдало.

Хуже всего был холод. Такой холод, что и шевельнуться страшно: чуть двинешься – холод тут как тут, найдет брешь и выстудит тепло, спрятанное в глубине тела. Руки и ноги казались окостеневшими, только в груди оставалось местечко, где всё еще было тепло и мягко. Я прижалась к кожуху двигателя, который вибрировал, как зуммер, свернулась калачиком, пытаясь сжаться в самый что ни на есть маленький комочек, и вся превратилась в ожидание, про себя отсчитывая оставшееся до конца поездки время, – каждая секунда давалась с трудом. Вдруг мой взгляд упал на свисавший край тулупа, в который был облачен сидевший рядом со мной старик. Вне себя от радости, я тут же натянула этот краешек на свои ноги. Тулуп, тяжелый и непродуваемый, – по-настоящему хорошая вещь, так что очень скоро верхняя и нижняя части моего тела почувствовали разницу температур. Я сцепила руки, просунув их в рукава, втянула голову в плечи и молча продолжила отсчитывать оставшееся время.

Но когда автобус прибыл в Кёктокай, спасительный тулуп должен был покинуть автобус вместе со стариком. Не сразу сообразив, что происходит, я вцепилась в край тулупа, не желая его выпускать из рук. Старик дернул за край с другой стороны, глядя на меня с сочувствием. Я еще какое-то время сопротивлялась, но после двух-трех отчаянных попыток перетянуть тулуп на себя окончательно сдалась.

Мои теплые, согревшиеся было ноги оказались на холоде совсем без защиты, и я слышала, как жесткий, ледяной воздух большими глотками с шипением втягивал в себя их тепло. Разница температур между верхней и нижней частями тела мгновенно исчезла. Поскольку верхняя часть уже онемела, а нижняя, только что подвергшаяся нападению холода, всё еще была очень чувствительной, такой перепад ощущался гораздо болезненнее…

Кёктокай – самое холодное место в Синьцзяне и предположительно самое холодное в Китае. В 1980-х годах температура достигла рекордно низкого уровня – минус 51,5 градусов Цельсия, а в обычные зимы в период наибольших холодов[24] минус сорок было привычным делом.

К счастью, страдания длились всего чуть больше десяти минут и вскоре ситуация изменилась в мою пользу. Автобус еще не выехал за пределы красивой кёктокайской дороги, обсаженной с обеих сторон деревьями, а на обочине в ожидании машины уже стояла женщина с несколькими детьми. Как только дверь открылась и в автобус вбежала орава малышей, я быстро среагировала, схватив самого пухленького, усадила его к себе на колени и сразу почувствовала обволакивавшее меня тепло. Его мать горячо поблагодарила меня.

Зимой было слишком холодно, а летом слишком жарко. Поездка в автобусе до Цяотоу никогда не была комфортной.

Летом я тоже часто сидела на кожухе двигателя – он просто обжигал. К счастью, жара для меня не так страшна, как холод. К тому же мне казалось, что чем жарче, тем меньше меня укачивает. Единственное неудобство заключалось в том, что время от времени мне вместе с водителем приходилось поднимать кожух и заливать воду в раскаленный радиатор, чтобы охладить его.

Автобус шел крайне медленно, настолько, что это становилось проблемой. Водитель будто ступал по тонкому льду, словно боялся, что машина взорвется, если он хоть немного увеличит скорость.

Зимой окна автобуса были покрыты толстым слоем инея, закрывавшим вид из окна. Машина ехала медленнее, чем хотелось бы, – ну и ладно, ведь мы рано или поздно доберемся до места. Но летом всё было не так, как зимой. Это самое «медленнее» ощущалось как шантаж или вымогательство, с каждой секундой поездка воспринималась как бесконечный скрежет гвоздем по стеклу… просто пытка! Сидя в автобусе, считать травинки у обочины, целую вечность обмениваться взглядами с пешеходом, шагавшим по обочине дороги; разворачивать конфету и бросать ее собаке, наблюдая, как та ее уплетает… Боже, как же вся эта медлительность сводила меня с ума! Сидя у окна и глядя на неспешно удалявшийся пейзаж, мне хотелось выскочить из машины и пойти рядом с ней спокойным шагом.

На этом маршруте не было ни одного приличного участка дороги, из-за чего машину мотало из стороны в сторону: от Цяотоу до Кёктокая сплошь неровная грунтовка, от Кёктокая до уездного центра – старая асфальтовая дорога, вся в выбоинах и местами размытая подземными водами. Несколько участков были разбиты так, что их приходилось объезжать, делая большой крюк. Из-за малой скорости ка́чка, словно длинная и тугая резинка, растягивалась до бесконечности. Меня укачивало, и из-за тряски эта медлительность чувствовалась особенно явно – это ощущение врезалось в память, и вовек его не забыть.

Добавьте к этой удушающей жаре раскаленный кожух двигателя, который словно вышибал жар жаром, но даже зной не шел ни в какое сравнение с обступавшей тебя со всех сторон духотой. Воздуха не хватало, пот струился градом, вернее лился рекой, тело с головы до ног было мокрым насквозь. Волосы слипались, кожа горела огнем, а лицо покрывалось липкой пылью.

В особенно жаркие дни, когда автобус ехал по высокогорью, случался сильный ветер, окна беспрестанно дребезжали